Глава 110.

Не знаю, сколько прошло времени. Минуты или часы — я потеряла счёт, сидя на корточках, сжимая руку мужа и вслушиваясь в каждый вдох.

На улице быстро темнело, дом гудел и заполнялся людьми. Кто-то подходил ко мне, молчал и уходил. Я не видела, кто — не смотрела. Но один раз обернулась, потому что это молчание отличалось от всех предыдущих.

Он стоял слева. В том углу, куда свет от очага едва доставал. Неподвижный, почти слившийся с полумраком.

Амарук.

Его пристальный, чересчур внимательный взгляд был устремлён на Эйрика. Помнится, именно так он смотрел на меня в нашу первую встречу. Будто искал сходство с портретом, который хранил в своей памяти.

Почувствовав, что я заметила его, Амарук перевёл внимание на меня.

— Твой дух очень сильный, Итлаак, — услышала я тихий голос, предназначенный только для меня. — Он держит дух Эйрика. Не даёт ему уйти.

Я хотела спросить, что это значит. Но слова застряли в горле вместе с предательским всхлипом, и между нами повисла пауза, наполненная обычным шумом длинного дома.

Амарук шагнул ближе. Остановился в полуметре от нар и снова заговорил:

— Я видел тебя, Итлаак, когда мне было семь зим.

— Это когда ты отравился? — я вспомнила его рассказ.

— Да. В моём сне ты стояла в чёрной воде, а вокруг был лёд. Но это другая вода, не наша. Я не знаю, что это было за место, но знаю, что он, — Амарук кивнул на Эйрика, — он просил своих богов об удаче, и они послали ему тебя.

Сглотнув, я перевела взгляд на мужа. Он лежал по-прежнему бледный, без единой кровиночки в неподвижном лице. И в груди у меня что-то дрогнуло, сжалось от внезапного понимания. От того, что я знала всё это время, но боялась озвучить.

— Ты его якорь, — произнёс Амарук, будто печать поставил. — А он — твой. Ты не вернёшься в свою воду, пока он жив, а он не умрёт, пока ты его не отпустишь.

— Я знаю, — почти беззвучно ответила я. — Но я не хочу его отпускать.

— Тогда держи крепче, Итлаак. Держи его душу.

Амарук развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Я продолжала сидеть рядом с Эйриком и держать его за руку. Следила за его дыханием, время от времени проверяла пульс, боясь заметить ухудшения. И тихо надеялась, что в этом мире есть место для чуда. Совсем крошечного, незначительного в масштабах Вселенной.

Чуда, которое позволит Эйрику выжить.

«Ты его якорь. А он — твой», — слова скрелинга продолжали звучать в моей голове.

— Вернись, — шептала я Эйрику, понимая, что он меня не услышит. — Вернись ко мне. Ты мне нужен…

И в какой-то момент, кажется, это было глубокой ночью, его пальцы чуть дрогнули в моей ладони. Или мне просто хотелось так думать.

Не важно.

Я оставалась с ним. Сидела, держа его за руку, слушала его дыхание и ждала.

Ждала, пока он очнётся.

В следующие дни было шумно. Селение заполнилось голосами, заливистым лаем собак, ржанием, блеянием и мычанием. Люди возвращались, многие — на пепелище. Иногда до меня доносился надрывный плач — это очередная вернувшаяся женщина узнавала, что её муж погиб или что её дом сгорел, или и то, и другое.

А я всё так же не двигалась с места.

Мой мир сосредоточился вокруг Эйрика. Я боялась покинуть его надолго, боялась уснуть, лишь изредка впадая в забытьё на пять-десять минут. Меняла ему повязки, проверяла пульс и по ложке вливала в рот ивовый отвар, следя, чтобы не захлебнулся.

Первые сутки прошли как в тумане, а к утру второго дня он начал гореть.

Я почувствовала это раньше, чем увидела. Коснулась его лба — и пальцы как обожгло. Жар поднимался из глубины его тела, от раны, от воспаления, которого я так боялась. Кожа под повязкой стала багрово-красной, натянутой и блестящей. Края разреза набухли.

— Проклятье! — выдохнула я.

Но тут же прикусила язык, чтобы не пугать остальных.

Проходившая мимо Гудрун бросила на меня вопросительный взгляд, но я мотнула головой: мол, всё хорошо. И принялась за работу.

Ивовый отвар, обтирания холодной водой, чистая ткань, смоченная в щёлоке — вот и все доступные медикаменты. Промывать, вычищать. Снова и снова. Пока не останется ни одной складки, ни одного стёжка, в котором может спрятаться зараза.

Эйрик стонал — глухо, сквозь зубы. Его голова металась на нарах, пот заливал лицо, стекал по вискам и собирался в ямке между ключиц.

Я как раз обтирала его, осторожно промакивая горячую кожу, когда хлопнула дверь и в дом влетела Ингвильд.

Растрёпанная, в чужом плаще, с грязными разводами на щеках, она выпустила из рук мешок с пожитками и бросилась ко мне. Упала на колени рядом со мной и всем телом прижалась к моим ногам.

— Ты жива! Жива! — бормотала она, тычась лицом мне в живот.

От неё пахло костром, шкурами и талым снегом. Я чувствовала, как она всхлипывает и дрожит, хотела обнять её, но не могла — руки были заняты.

— Жива, — голос прозвучал хрипло. — И я рада, что ты вернулась.

Что-то в моём тоне заставило Ингвильд отстраниться. Она поднялась с колен и только тогда заметила, кто именно лежит на нарах, рядом с которыми я стою.

— Он… — в её глазах мелькнула растерянность.

— Дышит, — оборвала я, не дав ей сказать самое страшное.

Ингвильд поняла. Постояла ещё немного, кивнула и отошла, вытирая лицо рукавом. А вокруг стало тихо.

Я подняла голову.

Только что дом был наполнен звуками: люди входили — по одному или по двое, женщины бросались к раненым, дети жались к матерям, старики обустраивались в привычных углах. Но сейчас все они замерли. Все повернулись ко мне и молча смотрели.

Мне не пришлось ничего объяснять. Каждый из них понимал: ярл между жизнью и смертью.