Глава 111.

Вечером Рагна принесла весть, что ни Гроа, ни Гуннхильд с Хаконом не было. Кто-то из пленных сказал, что обе женщины остались в доме бонда Бьяртмара — отца Ульфа и Гуннхильд. Но меня эта новость никак не задела. Я едва ли помнила, кто эти люди.

— Ты не злишься?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Я пожала плечами. После нескольких бессонных ночей тело сопротивлялось любому движению. Мышцы натянулись, как тугие канаты, руки и ноги казались чужими, а в коленях поселилась противная дрожь, которую я не могла остановить, как ни пыталась.

— На что?

— Что они живы. Что их здесь нет.

Где-то внутри меня шевельнулось тёмное чувство. Раздражение или гнев, или смесь того и другого. Оно коснулось края сознания, но тут же схлынуло, уступив место прежней выматывающей пустоте.

— Нет, — ответила я, — мне всё равно.

У меня не осталось сил, чтобы злиться.

К полуночи жар у Эйрика поднялся так, что я почувствовала его, даже не прикасаясь. Он постоянно вздрагивал — резко, всем телом, словно под ударами невидимого кнута. Из-под швов начала сочиться мутная жидкость.

Это был гной. Если его не выпустить — Эйрик умрёт.

Прокалив нож над огнём, я аккуратно вскрыла старые швы. Не все, только нижние.

Эйрик застонал — так громко и хрипло, что на соседних нарах заворочался кто-то из раненых. Выгнулся, пытаясь оттолкнуть мои руки, но я держала его за плечо и продолжала обрабатывать рану, вычищая из неё всё, что накопилось, пока не пошла чистая кровь.

К рассвету жар достиг пика.

Мой муж метался по нарам, сбрасывал шкуру, бредил. А я продолжала класть мокрые тряпки ему на лоб, на шею, под мышки — туда, где кожа была горячее всего. Они нагревались, и я их меняла.

В те минуты я думала, что отдала бы часть своей жизни за обычный пенициллин или баночку спирта. Но в этих диких краях не придумали ни того, ни другого.

От открытия антибиотиков меня отделяла тысяча лет. А спирт… арабские алхимики наверняка уже научились получать его из вина. Только где арабы — и где Гренландия. Где вино — и где этот пустынный берег, на котором, кроме мхов и лишайников, ничего не растёт…

Внезапно Эйрик затих.

Так резко, что я тоже застыла. Его грудь под моими ладонями больше не поднималась.

— Нет, — пробормотала я, обмирая. — Нет…

Я не хотела верить. Не могла. Но, приложив ухо к его груди, услышала тишину. Ту самую, от которой кровь стынет в жилах. От которой немеют руки, а горло сжимается так, что не вдохнуть. И от которой ты понимаешь, что вовсе не всемогуща…

— Нет! — выдохнула я громче, чувствуя, как внутри поднимается паника. Схватила его за плечи, встряхнула. — Ты не можешь меня оставить! Слышишь? Эйрик Сёрдсон, очнись! Я не отпускала тебя!

Я звала его по имени, трясла, кричала что-то безумное — то умоляла вернуться, то клялась, что найду его на том свете и заставлю пожалеть, что ушёл. Кажется, даже била его по щекам.

Кто-то подбежал ко мне, попытался оттащить. Но я не давалась. Я вцепилась в него изо всех сил, ненавидя каждого, кто рискнет забрать его у меня.

И тогда он вдохнул.

Его кадык слабо дёрнулся.

— Жив! — крикнул какой-то мужчина. — Ярл жив!

Это было похоже на чудо.

Вырвавшись из чужих рук, я знакомым, отработанным жестом нащупала жилку на шее Эйрика. Прижала к ней пальцы. Давила сильно, до синяков, пока не почувствовала едва ощутимое биение жизни.

— Жив… Он вернулся…

Я мешком осела на пол. Привалилась спиной к краю нар и заплакала. Слёзы текли по щекам и по подбородку, капали в мокрую от воды и крови ткань на моих коленях. Я не вытирала их, не всхлипывала и не выла.

Люди, сбежавшиеся на мой крик, медленно расходились. Все видели, что я плачу, но никто не сказал ни слова, что ярлскона слаба.

Только одна пара ног не двинулась с места. Я узнала подол Сигрид и подняла взгляд. Фигура хусфрейи расплывалась, однако веретено в её руках было чётким. И тонкая, ровная нить, намотанная на него.

— Ты просила длинную нить для вязания, — проговорила Сигрид и положила веретено на шкуру рядом с Эйриком. — Вот. Это очень длинная нить.

Не дожидаясь ответа, она коротко глянула в сторону сына и отошла. А я осталась сидеть, чувствуя, как внутри нарастает тепло, и впервые за долгое время — улыбнулась.

К вечеру четвёртого дня Эйрик очнулся.

Сначала я не заметила этого, потому что меняла ему компресс. Но потом подняла голову и увидела, что он смотрит в потолок.

От неожиданности мои руки дрогнули, и мокрая тряпка упала на пол.

Эйрик услышал. Медленно, будто каждое движение отдавалось в нём болью, повернул голову. Его глаза остановились на мне, но не узнали. Взгляд был мутный, расфокусированный. Он будто не понимал, где находится и кто я такая.

Пока я нагнулась за тряпкой, он попытался сесть. Но рука, на которую хотел опереться, дёрнулась и соскользнула вдоль тела. Из горла вырвался глухой стон, дыхание сбилось, в груди что-то булькнуло.

— Лежи! — приказала я, не узнавая собственный голос. — Не двигайся. Слышишь? Совсем не двигайся.

Сглотнув, он закрыл глаза на секунду. Снова открыл — и на этот раз его взгляд прояснился.

— Раннвейг… — услышала я очень тихое.

Но в этом едва слышном тоне было столько облегчения, смешанного с неверием, что у меня перехватило дыхание.

— Да, это я, — взяв его руку, я приложила ладонь к своей щеке, как много раз делала эти дни, когда умоляла его вернуться. — Твоя Раннвейг.

Его пальцы дрожали. Дрожь была мелкой, почти незаметной, но я её чувствовала щекой. И от этой дрожи у меня внутри что-то сжималось, поднималось к горлу и мешало дышать.

— Ты здесь, — прошептал он, всё ещё не веря.

— Я никуда не уходила, — ответила, прикасаясь губами к его руке. — И не уйду.

Теперь уже нет — за все блага мира.