Глава 112.

Тот день я провела рядом с мужем. Большую часть он проспал, а я просто сидела рядом. Гладила его руку, потому что мне жизненно необходимо было прикасаться к нему, чувствовать, что он жив, что он здесь, со мной. Что это не сон и не бред, а реальность.

Проснувшись, он нашёл меня взглядом и хрипло выдохнул:

— Пить.

Я поднялась, чтобы принести воды. С лавки у очага тут же встал Бьярни, он уже много часов ждал, пока ярл проснётся. Я кивнула ему, показывая, что Эйрик в сознании, и он быстро двинулся к нарам.

Подойдя к кадке с водой, я наполнила плошку и обернулась.

Бьярни сидел на корточках рядом с ярлом. Его голова была чуть склонена к лицу Эйрика, тот что-то говорил — я видела, как шевелятся губы, но голос был таким тихим, что до меня не долетало ни звука.

Разговор длился недолго. Пара фраз, потом Бьярни кивнул и, поднявшись, направился к выходу. Поравнявшись со мной, идущей навстречу, тихо сказал:

— Я тебе должен.

Я молча кивнула. В его системе ценностей это была наивысшая плата за то, что я сделала — за спасение ярла. Он сам назвал себя моим должником.

Вернувшись к Эйрику, я подсунула ладонь ему под затылок, приподняла голову и приложила плошку к губам. Он поморщился, но не застонал. Сделал несколько глотков — маленьких, осторожных, словно горло отвыкло от влаги. Жидкость потекла по его подбородку, и я вытерла её чистой тряпицей.

— Ещё? — спросила.

Он качнул головой — едва-едва и откинулся обратно на шкуры. Я коснулась его лица, провела по заросшей, влажной щеке.

— Мой дроттинн, — произнесла, глядя на него с любовью, — позволь, я сделаю тебя красивым.

В ответ на моё предложение Эйрик улыбнулся, но у него получилось криво: один уголок рта дёрнулся вверх, второй остался на месте.

Глядя на его перекошенное, жалкое лицо с всклокоченной бородой, мне захотелось смеяться и плакать одновременно. Внутри что-то сжалось, подпирая к самому горлу, потом отпустило, и я ощутила, как мои губы разъезжаются в глупую, полную щенячьей радости улыбку.

— Будет больно — терпи, — предупредила, смачивая тряпицу водой.

Начала с лица, аккуратно стирая корку из пота и засохшей крови. До этого уже много раз обтирала его, пока он лежал без сознания, но тогда делала это механически, чтобы охладить пылающую кожу, чтобы обработать порезы и ссадины. А теперь мне хотелось за ним поухаживать — глупое, абсолютно нерациональное желание.

Вспомнилось, как в первые дни мне казалось, что здесь везде царит ужасная грязь, а такого понятия, как гигиена, нет в принципе. Но теперь, спустя месяцы, проведённые бок о бок с этими людьми, я поняла, как ошибалась. Да, они не знали мыла, шампуней и дезодорантов. Но у них была баня, и раз в неделю они скребли свою кожу до скрипа, а волосы мыли смесью древесной золы, сосновой смолы или дёгтя. Одежду зимой вымораживали на свежем воздухе, а летом держали над дымом, чтобы изгнать всякую нечисть. Так что если тут что-то шестилапое заводилось, разговор с ним был очень короткий.

Покончив с лицом и руками, я взялась за бороду. Она была жёсткой, свалявшейся. Колтуны не поддавались, и мне пришлось потратить не меньше получаса, чтобы привести её в порядок.

Эйрик терпел. Лишь иногда шипел и сжимал зубы, когда я дёргала за особо неподатливый комок. А я болтала без умолку, чтобы отвлечь его и не думать о том, как он слаб и бледен, и как близко стояла смерть у него за спиной.

Слов не хватало, я мешала их с русской речью.

— Знаешь, в моём мире есть разные штуки для красоты, — говорила я, заплетая его бороду в одну косу, как он обычно носил. — Ножницы, чтобы подстригать ногти и волосы, бритвы, ароматические воски и масла…

— Раннвейг, — перебил он.

Я вскинула голову:

— Что?

— У нас… всё есть, — произнёс он с трудом. Каждый звук, каждый вдох, заставляющий напрягать лёгкие, вызывал боль в груди. — Всё… теперь будет.

Видя, как он мучается, желая объяснить что-то, что было сейчас совершенно не важным, я коснулась пальцами его рта.

— Тише, не напрягайся, а то швы разойдутся.

Но разве меня кто-то слушал?

В тот же день Эйрик потребовал, чтобы ему подложили под спину побольше шкур и помогли сесть. Я спорила, ругалась, даже топнула в сердцах на него, как на ребёнка, но он только спокойно смотрел на меня, ожидая, пока я устану. И я наконец сдалась.

К вечеру он уже принимал у себя целую делегацию из старейшин, хускарлов и херсиров, будто не лежал тут на грани.

А потом была ночь.

Первая ночь за долгое время, когда я спала спокойно. Да, сидя, да, уронив голову на руки, сложенные на столе, потому что боялась надолго оставить Эйрика одного — но спала! Так крепко, что даже не сразу почувствовала, что кто-то тронул меня за плечо. А почувствовав — резко вскочила.

Эйрик ещё спал. Быстро убедившись, что с ним всё в порядке, я обернулась.

За спиной стоял Амарук, полностью одетый, готовый к выходу.

— Мы уходим, — произнёс он беззвучно.

В этих двух словах было всё: он пришёл попрощаться. Долг союзников был исполнен, скрелинги возвращались в стойбище, однако союз продолжал действовать: Торстейн уходил с ними, а его нары в длинном доме занял Иллулиак.

— Подожди, — я машинально схватилась за висевшие на шее шнурки. Сжала в кулак и маскетту, и тёльр. — Ты сказал, камень сам покинет меня, когда придёт время. Когда же оно придёт?

Амарук помолчал, переведя взгляд на спящего Эйрика. Потом вновь посмотрел на меня, так внимательно, пристально, что мне стало не по себе. И сказал одно слово:

— Скоро.

За этим словом я почувствовала многоточие. Недоговорённость, которая могла скрывать что угодно. Но спрашивать больше не стала, поняла по глазам Амарука — это всё, что он может сказать.