Глава 114.

Снег сходил с холмов очень долго. Зима цеплялась за каждый камень, за каждую ложбину. По утрам ещё подмерзало, и тропы держались, но в полудню всё раскисало. Под ногами хлюпала грязь, воньоки приходилось выдёргивать с усилием, от которого ныли колени.

Зато изменился воздух. Он стал теплее и пах теперь талой водой и мокрой землёй, а ещё прéлыми травами. Эта смесь кружила мне голову. Порой я останавливалась посреди двора, закрывала глаза и просто дышала. Глубоко, до рези в лёгких.

Солнце держалось в небе всё дольше, ночь становилась условной, а в воздухе появились первые мошки. Занята делами, я даже не заметила, как наступила весна. Просто однажды почувствовала её каждой клеткой. И внутри, и снаружи.

В тот вечер я сидела на крыльце и наблюдала за детьми, которые, визжа и хохоча, носились по двору. Мальчишки играли в войну деревянными мечами, девочки плели венки из первых весенних цветов — камнеломки.

Такие же лиловые звёздочки я заметила в руках у Кетиля. Подросший парень стоял у поленницы, неуклюже переминался с ноги на ногу и явно кого-то ждал.

Внезапно к нему подбежала Ингвильд. Сказала что-то — и он протянул ей букетик. Сделал это робко и так громко сопя, что даже мне было слышно.

А девочка взяла цветы и прижала к губам. Вдруг залилась алым румянцем — вся, от шеи до корней волос. Вспорхнула, как вспугнутая птичка, и унеслась.

Кетиль остался стоять. С совершенно счастливым и оттого глупым видом.

Пряча улыбку, я отвернулась. Сделала вид, что ничего не заметила, но мысленно удивилась. Нет, поразилась: когда эти двое успели так вырасти? И почему до этой минуты я не замечала, что Ингвильд уже не ребёнок. Она стала девушкой…

— О чём задумалась? — раздался над мной голос мужа.

Я обернулась.

Эйрик умел ходить неслышно. Вот и сейчас он приблизился так, что я не заметила. Его лицо выглядело усталым, но взгляд, направленный на меня, был ясным и живым.

— Смотрю, — улыбнулась я.

— На что?

— На жизнь, — я кивнула в сторону веселящихся детей. — Как твои раны?

Неделю назад я сняла ему швы, но до сих пор беспокоилась, что они разойдутся.

— Почти не мешают.

Он вдруг взял меня за руку и прижал мои пальцы к своим губам. На глазах у детей. На глазах у проходящих мимо мужчин и женщин. Эти люди были скупы на слова и эмоции, но теперь я знала, что они умеют любить и ненавидеть с одинаковым пылом. Эйрик открыл мне, что таится под их внешним спокойствием.

— Идём, — сказал он. — Хочу побыть с тобой вместе.

Я даже не думала спорить или задавать вопросы. Просто встала и пошла за ним, чувствуя, как от его ладони по моей руке разливается тепло.

За спиной кто-то охнул, кто-то хихикнул. Но нам было все равно.

Он посадил меня в лодку и привёз в уютную бухточку, отгороженную скалами с трёх сторон. С четвёртой плескалось море. Там мы развели огонь и жарили рыбу на палочках. Это был первый по-настоящему тёплый и безмятежный вечер, когда мы наконец-то остались вдвоём, без голосов за стеной.

Устроившись на шкуре, расстеленной поверх плоского валуна, я поджала ноги. Вода была серой, свинцовой, но такой гладкой, что в ней, как в зеркале, отражались бегущие облака. И плескалась лениво, набегая на берег. Словно тоже устала за зиму.

Эйрик не касался меня, но сидел близко. Настолько, что я чувствовала тепло его дыхания. Он молчал, глядя вдаль, причём смотрел так внимательно, будто видел там что-то.

Я знала этот взгляд. Уже научилась узнавать. Он говорил, что мой муж очень волнуется.

И я волновалась. Так, что холодели кончики пальцев. Отгоняла мысль, как назойливую мошку: «Не сейчас, потом. Не порти вечер!»

Весь день я искала удобный момент. Утром, когда он вернулся с обхода и сел за стол. Днём, когда разговаривал с Бьярни у кузницы. Вечером, когда ждала его на крыльце. И в лодке, и когда жарили рыбу, и даже сейчас…

Но момент всё не находился.

Точнее, он был, но я отталкивала его, как могла. Потому что боялась.

А вдруг он не обрадуется? Вдруг скажет: «Сейчас не время»? Война, зима, слишком много ртов — мало ли причин? Вдруг станет смотреть на меня иначе — как на сосуд. Как на мать его наследника, а не на Раннвейг?

И ещё боялась того, о чём старалась не думать. Что роды здесь — это лотерея со смертельным исходом. Что я могу их не пережить…

«Хватит! — оборвала саму себя и стиснула пальцы. — Ты врач, ты знаешь, что делать. Время есть, обучишь Ангерд и Унну».

Но всё равно было страшно.

Искоса поглядывая на Эйрика, я несколько мгновений любовалась его профилем, резким в отсветах огня. Затем перевела взгляд на руки, лежащие на коленях. На то, как ровно вздымается его грудь.

И… решилась. Взяла его ладонь.

Пальцы у него дрогнули, но он не отнял руку, только повернул голову и посмотрел на меня тем пытливым, пристальным взглядом, которым только что сверлил горизонт.

А я подняла его руку и положила себе на живот.

Эйрик замер.

Я всем телом почувствовала, как он напрягся. Как окаменели его мышцы, застыли пальцы, остановилось дыхание. Кадык резко дёрнулся, он тяжело и гулко сглотнул.

Но не двинулся. Ничего не сказал. Просто смотрел мне в глаза, будто не узнавая. И я уже начала волноваться, что поторопилась. Что не надо было сейчас.

А потом его пальцы расслабились. Осторожно, будто пробуя на ощупь что-то незнакомое и хрупкое, они чуть сдвинулись. Легли на живот плотнее и снова застыли.

Он всё ещё не дышал.

Слышно было, как потрескивают дрова, как плещется море, разбиваясь о камни, как где-то над холмами кричит сова. Но в этом маленьком пространстве между нами была тишина. Густая. Звенящая.

— Раннвейг! — наконец выдохнул он.

Только имя — и ничего больше.

Но я услышала в этом имени всё: растерянность, страх, неверие и надежду. А ещё — любовь. Чувство, для которого в его языке не было слов.