Глава 115. ЭПИЛОГ.

Два года спустя

Несмотря на ночные заморозки, день выдался тёплым. Настолько, что вода во фьорде казалась почти ласковой, и я стояла в ней, подоткнув подол выше колен. Смотрела вдаль, откуда должны были появиться кнорры Эйрика Сёрдсона, а маленький Эйви крутился у меня на руках.

Он родился прошлой зимой, в первый день месяца Торри, когда праздновали Бондадагур — День хозяина. Эйрику, как главе семьи, пришлось до рассвета выйти на улицу, надев только одну штанину, и прыгать на одной ноге вокруг своего дома, чтобы приветствовать дух зимы.

Я хохотала так, что отошли воды. И продолжала хохотать, даже лежа на шкурах и чувствуя схватки. Каждый раз, стоило только представить мужа, с сосредоточенным видом прыгающего на одной ноге, как меня накрывало новым приступом хохота. Я почти не заметила, как родила.

Только когда раздался писк — тонкий и возмущённый, я поняла, что уже не одна. А когда Ангерд положила ребёнка мне на грудь, из моих глаз хлынули слёзы.

И вот теперь сыночек тянул к чайкам растопыренные пальчики, складывал губы трубочкой и пытался повторить их крики. Получалось что-то среднее между «кья» и «уа».

Чайки не впечатлялись и отказывались приближаться. Просто кружили над нами и кричали. Но Эйви был очень упрямым ребёнком. Весь в папочку: если что-то не получалось с первого раза, он начинал брать измором. Или орал (а это уже, видно, в мать).

В этот раз он выбрал второе.

Я подбросила его — легко, почти не чувствуя веса. Хотя за прошедшие месяцы он вымахал так, что порой казался неподъёмным. Или это я стала слабой?

— Тише, Эйви, — чмокнула его в сладкую щечку и прижала к себе. — Смотри, где наш папа?

Ещё два года назад мне казался невозможным сам факт, что я буду стоять на северном берегу Гренландии, держа на руках собственного ребёнка, и ждать мужчину, ради которого променяла комфортную жизнь двадцать первого века на суровый, холодный мир викингов.

Но это произошло. И с тех пор в нашей жизни многое изменилось.

За эти два года селение разрослось и окрепло. В нём появилась лечебница. Сначала это был просто угол в длинном доме, отгороженный шкурами. Потом обустроили под неё свободную клеть. А к осени построили отдельный дом из дерева, купленного в Гадаре. Маленький, но с очагом, полками для трав и нарами для пациентов.

Я о нём не просила, знала, что дерево здесь стоит дорого. Но однажды утром пришли мужчины с брёвнами и начали копать землю.

Вместе с лечебницей появилась и школа. Я рассказала Эйрику о своём мире и о том, что там все умеют читать и писать с раннего возраста. Он всё ещё не верил, что я из другого времени, но мои слова заставили его задуматься, и из очередного торгового похода он привёз с собой норвежского миссионера.

Отец Йоанн был одним из тех священников, что прибыли в Гренландию с Лейфой Эйрикссоном — сыном того самого Эйрика Рыжего, который заманил людей на «зелёную землю», обещая им сказочные богатства. Христианскую веру он не насаждал. Но обучал всех желающих латыни, греческому, счёту и письму. А по вечерам читал вслух Священное Писание — единственную книгу, настоящую, с тонкими пергаментными страницами, которую привёз с собой и берёг как зеницу ока.

Дети, а порой и взрослые приходили слушать его рассказы о житии святых. Для них это были такие же саги, как и легенды о богах или героях прошлого. И хотя некоторые из селян относились к священнику недоверчиво, конфликтов не возникало. Мой пример научил, что чужак — не значит плохой, а свой — не значит хороший.

Я же продолжала обходить дома. Не потому что кто-то просил — за это время я подготовила несколько учениц, передав им всё, что знала сама. Просто тянуло. Видимо, привыкла контролировать чужое здоровье.

Как и прежде, я проверяла раны, которые часто случались даже в мирное время, осматривала детей, следила, чтобы все принимали хвойный отвар от цинги и тресковый жир, меняли нижнее бельё и мыли руки не раз в неделю, а каждый день.

Вот и сегодня, пока Эйви спал в своей колыбельке под присмотром бабушки, я заглянула в пару домов. И первым был дом Товы. Той женщины, что когда-то не пускала меня на порог и ставила защитные знаки на косяках. А теперь она сама открывала мне двери.

Я проверила её двенадцатилетнюю дочь, ту самую Йофрид, для которой Това хранила синюю блейю. Осмотрела горло, ощупала лимфоузлы, послушала лёгкие с помощью примитивного стетоскопа — отполированной бронзовой трубки, которую я приспособила под свои нужды.

— Ничего серьёзного, обычная простуда, — выдала заключение, доставая из наплечной сумки баночку со смесью тысячелистника, ромашки и соли. — Заваривай это по ложке на плошку воды, пусть она полощет горло по три раза в день. И пусть пьёт много воды, лучше тёплый лайкнисдрюккр. Так болезнь быстрее уйдёт.

Това молчала, слушая меня, только кивнула, взяв баночку.

Но когда я вышла на крыльцо, за спиной прозвучало тихое:

— Спасибо.

Я улыбнулась. Знала давно, она мне больше не враг, и всё же в ней ещё оставалось внутреннее сопротивление. Упрямство, которое делало Тову — Товой.