Глава 116.

Во втором доме было шумно. Женщины сидели во дворе на солнышке, вязали спицами. Одна из них — молодая, с двумя толстыми косами — была мне незнакома, видимо прибыла со вчерашним обозом, который доставил в селение овощи.

— Что это? — удивлялась она, щупая вязаное полотно. — Как это?

— Это спицы, — ответила ей другая. — Ярлскона научила. Смотри, так быстрее, чем иглой.

Она провела нить между пальцами, и на спицах начала расти полоса рыхлой, воздушной ткани, не похожей на привычное викингам плотное полотно.

— И правда быстрее, — изумилась молодая. — А меня научишь?

— Конечно, это легко. Только нить нужна длинная. Вот такая.

Склонив головы над вязаньем, они даже не заметили, как я прошла. А я прошмыгнула мышкой, скрывая улыбку.

Мне было приятно, что мои знания живут без меня. Что женщины учат друг друга. Что принесённое мной становится частью этого мира.

И дело было не только в вязании. Этой весной Ингвильд впервые приняла роды сама. Я была рядом, но не вмешивалась. Смотрела, как она моет руки, кипятит воду, накладывает швы. Её руки дрожали от напряжения, между бровей появилась тонкая складка, а когда ребёнок закричал — эта складка разгладилась, и лицо девушки осветилось непередаваемым счастьем.

Союз со скрелингами тоже работал. Они приходили весной, меняли меха, кость и рыбы на железо, ткани и пряжу. Учили викингов бить тюленя на льду, а викинги учили их стрелять из луков.

Нет, это была не дружба, слишком много крови хранилось в памяти у тех и других. Но это был взаимовыгодный мир. Иногда и такого достаточно.

Старые враги нам больше не досаждали, новые — остерегались. Разбитый и опозоренный Хакон потерял всю свою власть: соседние ярлы разорили его фюльк и поделили земли. Гуннхильд всё ещё жила в доме отца, Бьяртмар искал ей достойного мужа, но не находил. Гроа стала прислугой без дома и имени. А могила Ульфа за селением заросла лишайником. Никто к нему не приходил, даже те, кто когда-то поддержали его на тинге.

А мы несколько раз за лето ездили в Гадар на ярмарку, где торговали всякой всячиной купцы из других стран. По названиям я не сразу, но догадалась, что речь идёт о всей северной Европе, включая таинственные Гардарики, оказавшиеся матушкой-Русью.

Когда я впервые услышала русскую речь, так непохожую на ту, к которой привыкла, и всё же удивительно знакомую, то просто застыла как камень и не могла сдвинуться с места. Ингвильд дёргала меня за рукав, заглядывала в лицо, испуганно спрашивала, что случилось. А я стояла, задержав дыхание, и во все глаза смотрела на двух высоких широкоплечих русов, которые, не замечая меня, обсуждали, где выгоднее сбыть моржовую кость — новгородским князьям или в Киев, к Владимиру Святославичу податься.

В тот день я долго не могла прийти в себя. Мысли были далеко от Гадара и списка покупок, всё валилось из рук. Даже Эйрик заметил и спросил, что происходит. Я призналась, что увидела земляков. И снова он не поверил, лишь сказал, что видел русинок, и я на них совсем не похожа.

Это было прошлым летом. Больше мы эту тему не поднимали, а ранней весной, едва тронулись льды, он объявил, что повезёт меха и кость не в Гадар, а пойдёт сам в Норвегию.

— Там дадут дороже, — сказал он, и все поняли, что ярл уже всё решил.

Я тоже не стала спорить и отговаривать. Знала, что бесполезно. Если мой муж что-то вбил себе в голову, например, что я посланница богов и существо из воды — то его не переубедишь. Только вечером, когда мы лежали в нашей клети, обнявшись, тихо спросила:

— Кетиль тоже пойдёт?

Он опустил взгляд.

— Пойдёт.

— Тогда пусть купит бусы.

— Какие бусы? — недоуменно сдвинул брови мой муж.

Я улыбнулась, вспомнив, как Ингвильд мечтала вслух, что синие бусы к синим глазам — это очень красиво:

— Синие как небо. Чтоб блестели на солнце. Ты ему подскажи, а то он сам не догадается.

— Ладно, — Эйрик зарылся носом в мои волосы, пряча смешок. — Посмотрим.

— Не «посмотрим», — я ткнула его в бок. — Проследи, чтоб купил!

— Хорошо, прослежу.

Он удовлетворённо вздохнул и прижал меня к себе плотнее, зная, что это наша последняя ночь перед долгой разлукой. А я вдыхала его запах и думала, что не хочу отпускать.

Не хочу. Но придётся.