Глава 13.

Но сказки не случилось. Как всегда, реальность оказалась далёкой от ожиданий и очень суровой. «Зелёный остров» встретил неласково, лето здесь было коротким и холодным, а почва — каменистой. На ней почти ничего не росло, кроме сорной травы. Ячмень не вызревал, овощи тоже.

У поселенцев ещё оставалась надежда на охоту и дары моря. Но зимой зверьё уходило вглубь острова, за ледяные наносы, рыба тоже исчезала, видимо, отправлялась на зимовку в тёплые воды. А людей донимали холод, болезни и голод.

За две зимы, сказала Ингвильд, умер каждый третий. Дети пострадали первыми. К тому же и без того тяжёлую жизнь осложняла вражда с какими-то скрелингами.

Девочка отзывалась о них в уничижительном тоне, а само слово означало то ли дикарь, то ли варвар. Хотя для меня сами викинги были и тем, и другим.

Так прошёл ещё один день моего заточения. И ещё…

Чтобы не потерять им счёт, я начала царапать чёрточки на стене.

На третий день я сумела на пальцах объяснить Ингвильд, что мне нужна миска и чистая тряпка. А когда получила их, руки затряслись от накатившего счастья.

Я стянула с себя вонючее тряпьё, смочила тряпку в кипятке — обожглась, но не почувствовала — и начала водить горячей тканью по шее, по плечам, по рёбрам, стирая накопившиеся грязь и пот. В тот миг я испытывала блаженство!

Хотелось бы ещё и свежую одежду… Но, кажется, здесь это было за гранью реальности. По крайней мере для пленницы.

А на утро пятого дня я проснулась от шума. За щелями в стене ещё было темно, но со двора неслись радостные крики множества голосов и заливистый лай собак.

Я, конечно же, сразу прильнула к своему обзорному пункту. Снаружи происходило что-то необычное. Праздник? Да нет, какой праздник там, где люди даже улыбаются редко?

А потом я увидела ярла. Эйрик шёл в сопровождении нескольких мужчин — усталый, осунувшийся, но с шальным блеском в глазах. Этот блеск был заметен даже издалека.

Вокруг прибывших вились дети и женщины. Они на крюках волокли по снегу огромные куски тёмного мяса.

Наверное, мне нужно было вскочить, забарабанить в дверь и орать во всё горло, чтобы ярл явился и выпустил меня, раз уж он вернулся в селение и доволен уловом. Но я не сделала этого. Потому что увидела, как на дорогу к Эйрику шагнула та самая… Гуннхильд.

Девушка замерла перед ним с гордо выпрямленной спиной, расправив плечи и откинув косы назад. Он тоже остановился и что-то сказал — я не расслышала что. Но увидела, как Гуннхильд рывком сократила оставшееся между ними расстояние, прильнула к ярлу и обняла его за шею.

Такая смелая, красивая… Яркая.

Я зажмурилась. Но было поздно — картинка уже отпечаталась под веками. Её руки у него на шее. Его ладонь на её спине.

Меня вдруг охватило нелепое чувство. Зависть? Обида? Не знаю.

Но оно было глупым, липким и неуместным. Как стокгольмский синдром.

Когда я открыла глаза, на дороге уже никого не было. Но я не двинулась с места. Так и продолжала сидеть, прильнув к щели, с сердцем, бьющимся где-то в горле. И ненавидела себя за то странное чувство, которое так и не отпустило.

Вскоре длинный дом наполнился голосами.

На улице в каменном круге вновь запылал огонь, и женщины, на чьих лицах я впервые заметила подобие улыбок, принялись разделывать принесённое мясо.

Оно было почти чёрным, с синеватым отливом на срезах, без единой прожилки жира. Волокна — толстые, как канаты, блестели влагой на морозе и быстро покрывались ледяной корочкой.

Я наблюдала за разделкой, гадая, что же это за зверь. А когда котёл закипел, почувствовала странный запах. Вроде мясной, но с отчётливой морской нотой.

Меня отвлекла Ингвильд. Сегодня она выглядела возбуждённой. Быстро сунула мне миску с едой и кувшин с кипятком — и убежала.

В миске лежало то самое мясо, варёное. Я с опаской взяла кусочек и сунула в рот. Оно оказалось жёстким, волокнистым, но не сухим, и странным на вкус. Будто говядина, которая пахнет рыбой.

Кое-как запихнув в себя пару кусков, я принялась запивать их горячей водой. В этот момент дверь открылась, в мою тюрьму заглянул Торд. Сегодня он явился один, без душки Ульфа.

Мужчина прошёлся по мне испытывающим взглядом, махнул рукой и сказал:

— Выходи.

Я с готовностью поднялась. Кивнула — коротко, по-мужски, как здесь было принято. Накинула скёльк и вышла.

Торд вывел меня на задний двор. Вдохнув морозный, резкий воздух, я поспешила к отхожему месту.

Когда шла обратно, отметила, что сегодня здесь непривычно шумно для раннего утра. Наверное, из-за возвращения ярла. Мой взгляд скользнул по возбужденно переговаривающимся женщинам, упал на мальчика у поленницы и… задержался.

Это был подросток лет тринадцати. Тощий, со светлыми волосами, обрезанными как попало. В руках он держал тяжелый колун.

Я замедлила шаг. Что-то в неловких движениях мальчишки привлекло мое внимание. Вот он занес топор над поленом, ударил. Но в последний момент руки дрогнули — и лезвие вонзилось не в полено, а в плаху.

Ахнув от досады, мальчик потянулся, чтобы вытащить топор. Вот тогда-то я и увидела, что его беспокоит.

Левая рука, от кисти до локтя, была обмотана грязной тряпкой. В одном месте ткань казалась темнее, будто мокрая. А рука ниже повязки выглядела неестественно толстой, ярко-красная кожа лоснилась и была натянутой как барабан.

Мальчик морщился, пытаясь выдернуть застрявший колун здоровой рукой, а вторую прижимал к боку. Было видно, что ему больно.

Наконец, он всё же освободил топор. Пошатнулся. Снова попытался занести его, но на этот раз боль, видимо, оказалась сильнее. Его лицо исказилось. Пальцы разжались, и колун с тяжёлым стуком упал на снег.