Глава 18.

Она была там всё время. Когда я начинала шить — она сидела. Когда я исколола третий палец — она сидела. Когда я сбила кожу на костяшках, пытаясь протолкнуть иглу через особо толстое место — она всё ещё сидела.

И улыбалась.

Как же меня бесила эта улыбка! Я втыкала иглу в плащ с такой силой, будто это было её лицо.

— Ты чего злая? — шепнула Ингвильд, покосившись на меня.

Я крепче стиснула зубы.

Девочка посмотрела на мои кривые стежки — и не стала больше ничего говорить. Только вздохнула.

А я снова вонзила иглу.

Как он смеет? Как он смеет быть счастливым?

Он притащил меня сюда! В это холодное, вонючее место, где люди умирают от того, что в моём мире лечат парой уколов. Запер меня в клети, как собаку! Смотрит на меня как на вещь — полезная или бесполезная, это ещё проверить надо.

А сам сидит у очага, сытый, довольный, с этой рыжей **лахудрой**, которая вьётся вокруг него, как кошка мартовская.

Где справедливость?

Я страдаю. Значит, он тоже должен страдать!

Глубоко в душе я, конечно же, понимала, что моя злость бессмысленна. Не ярл меня сюда притащил. Сама ввязалась в тот дурацкий спор, сама полезла в воду, сама схватила чёртов камень. Если бы не это, сейчас сидела бы дома, закутавшись в плед, пила какао с зефирками и смотрела очередную дораму.

Наоборот, Эйрик спас меня, достал из холодного моря, дал мне какой-никакой кров, еду и одежду. Уберег от возможного надругательства.

И всё равно! Он во всём виноват!

На покрытый разводами соли плащ упала слеза. Не сдержавшись, я шмыгнула носом. Воткнула иглу.

Игла вошла в кожу, протащила нить, вышла. Вошла, протащила, вышла. И так по кругу: игла, нить, стежок, снова игла…

Только не думать. Не смотреть. Не замечать, как рыжая Гуннхильд наклоняется к Эйрику, как поправляет ему ворот рубахи, как смеётся тихо, чувственно, только для него.

Игла.

Нить.

Стежок.

— У тебя кровь! — ахнула Ингвильд, таращась на мои руки.

Я моргнула, возвращаясь в реальность из собственных мыслей. Пальцы и правда были все в красных точках и полосах — то ли от уколов, то ли от того, что я тянула нить голыми руками и она резала кожу.

Пожав плечами, я вновь взялась за иглу.

К вечеру плащ был зашит. Криво, страшно, уродливо. Стежки торчали в разные стороны, как разбегающиеся тараканы. В одном месте я умудрилась прихватить не тот слой, и получился дурацкий карман, которого быть не должно.

— На первый раз сойдёт, — проворчала Рагна, принимая работу.

Но по её тону было понятно, что не сойдёт. Придётся перешивать.

Я опустила взгляд на свои руки — опухшие, исколотые, с ободранной кожей на костяшках — и почувствовала, что на меня кто-то смотрит.

Сглотнув, подняла глаза.

Эйрик был в том же кресле. Один. Когда Гуннхильд ушла — я не заметила. Но в этот раз он с ней не пошёл, остался в длинном доме.

Ярл сидел, откинувшись на спинку, прикрытую медвежьей шкурой. Он внимательно смотрел в мою сторону и даже не скрывал этого, а его лицо в красноватых отсветах пламени казалось вырезанным из камня.

О чём он думал в этот момент? Почему не ушёл вместе с Гуннхильд?

Словно зачарованная, я несколько минут следила, как свет и тени скользят по его лицу, выделяя то скулы, то сдвинутые к переносице брови, то шрам…

Потом встрепенулась.

Ай! Какое мне дело до их личной жизни? Сегодня я дважды откладывала шитьё и меняла Кетилю повязку. Ещё, конечно, рано о чём-то говорить, но мне показалось… — конечно же показалось! — что к вечеру края его раны слегка побледнели. И это единственное, что должно меня волновать!

Больше я в сторону Эйрика не смотрела. Хотя и ловила тихие голоса: когда на улице становилось темно, там, возле ярла, всегда собирались мужчины. Как женщины — возле Сигрид, у противоположной стены. Ингвильд тоже туда убежала, послушать сплетни. И даже Халльдора, кряхтя, поднялась, заковыляла, скрючившись и сцепив руки в замок на пояснице.

А я отвернулась. Легла на нары лицом к стене, натянула скёльк до подбородка, закрыла глаза.

Мне было неинтересно, о чём судачат женщины. И уж тем более было плевать, какие приказы Эйрик отдаёт своим воинам. У меня всё болело: ныла спина, саднили исколотые пальцы, искусанные в кровь губы щипало от вновь побежавших слёз и тепла.

Впереди ждала ночь. И самым страшным в ней были сны, в которых я каждый раз пыталась дозвониться до мамы.

…Со следующего дня я начала потихоньку интегрироваться в местное общество. Просыпалась со всеми, ела, училась чинить одежду варварским методом. Большего мне по какой-то причине не доверяли. Ещё и смотрели косо, как я ставлю свой горшок с водой на огонь.

Ели здесь дважды в день — утром с восходом и вечером на закате. Тогда же я и повязку Кетилю меняла. В остальное время викинги делали быстрые перекусы там, где их застал голод.

Когда я вечером вновь пристроила к очагу свой горшок, подошла Сигрид, спросила, зачем я это делаю. В ответ я лишь пожала плечами. А что ей сказать? Что боюсь подцепить холеру или что-то похуже? Меня не поймут!

Но Сигрид, видимо, не зря была матерью ярла. У глупой женщины сын не смог бы возвыситься и управлять целым фюльком, включавшим это селение, рыбацкие артели и ещё несколько хуторов за пределами частокола. Внимательно понаблюдав, как я пью, обжигаясь, кипяток, она поманила меня за собой, на двор. К костру, обнесённому каменным кругом.

Там, на треноге, висел котёл. От него исходил запах трав. Время от времени к котлу подходили люди. Зачерпывали ковшом слабенький отвар и пили, будто чай.

Я застыла с открытым ртом.

Это что же получается, я зря все эти дни давилась пустым кипятком?