Глава 19.

Схватив ковш, зачерпнула отвар. Поднесла ближе к носу, вдохнула. Смогла разобрать только ромашку, полынь и, кажется, можжевельник. Похоже, травы заваривали с утра, а потом в течение дня доливали воду, но она даже сейчас, вечером, была очень горячей.

— Лайкнисдрюккр, — произнесла Сигрид с тем же проницательным взглядом, который так раздражал меня в Эйрике.

Целебное питьё — поняла я.

А она добавила:

— Пей, маргигр, чтобы кровь не замёрзла. В твоём море такого нет.

Я в благодарность кивнула. Может, они не такие варвары, как мне казалось?

А на следующий день меня ждал ещё больший шок.

Проснулась я оттого, что кто-то бесцеремонно тряс меня за плечо. Спросонья показалось, что это мама — будит на учёбу. Но открыв глаза, увидела над собой бледное лицо Ингвильд с непривычно серьёзным выражением.

— Вставай, маргигр. День бани. Пора.

Я села на нарах, кутаясь в скёльк, и огляделась по сторонам.

В длинном доме творилось что-то странное. Женщины, обычно молчаливые и сосредоточенные на своей работе, сегодня суетились. Они снимали с полок свёртки чистой одежды, перебирали их, что-то придирчиво разглядывали, откладывали обратно. Несколько девушек — среди них я заметила и Гуннхильд — уже выходили на улицу, неся в руках вязанки хвороста.

— Баня? — ахнула я по-русски, не веря своим ушам. — У вас есть баня?

Разумеется, Ингвильд не поняла моего восклицания. Пробормотала что-то и убежала туда, где толпились женщины.

— Ну, чего сидишь? — проворчала, проходя мимо, Гудрун. — Шевелись, маргигр! Хусфрейя сказала, ты пойдёшь с нами.

Я спустила ноги на пол, обмотала портянками, сунула в сапоги. Видела, что некоторые женщины носили что-то вроде грубых вязаных чулок из некрашеной шерсти. Но мне и такого не дали, только два куска серой ткани, похожей на рогожу.

Впрочем, я уже не обращала на это внимания. Сейчас моё сердце забилось быстрее при мысли о горячей воде. Настоящей горячей воде, в которой можно отмокнуть целиком, а не вытираться мокрой тряпкой, прячась в холодной клети и боясь, что кто-то войдёт!

Увидев, что я встаю, Гудрун удовлетворённо кивнула и пошла дальше по своим делам. А я продолжила одеваться, наблюдая за непривычной суетой.

Кетиль, похоже, давно проснулся. Он сидел на лавке у очага, где я ему обычно делала перевязку, и осторожно ощупывал больную руку. Заметив, что я смотрю на него, замер.

— Иди сюда, — я поманила его пальцем и похлопала по нарам рядом с собой.

Сегодня у очага было чересчур людно. Казалось, все женщины селения стеклись в длинный дом, чтобы собраться в баню.

Мальчик, слегка покраснев, подошёл и сел рядом, вытянул руку. Я принялась разматывать лён — осторожно, стараясь не дёргать там, где ткань могла присохнуть. Пациент сидел не дыша, но не морщился. Это уже было хорошо.

Повязка спала. Я наклонилась, рассматривая рану при тусклом утреннем свете.

Края побледнели. Конечно, не так сильно, как хотелось бы, но отёк определённо спал — кожа вокруг уже не лоснилась, не была натянутой, как барабан. И гной перестал скапливаться внутри. Только чуть-чуть проступил по нижнему краю.

Я осторожно промокнула рану чистой тряпицей, которую приготовила с вечера. Кетиль дёрнулся, но смолчал.

— Хорошо, — сказала я, улыбнувшись. — Лучше.

Он понял. Не слова, а интонацию. Его лицо посветлело, некрасивая морщинка на переносице немного разгладилась.

— Новую повязку вечером сделаю, — я показала жестами: сначала на его руку, потом на солнце за стенами, потом на очаг. — После бани.

Кетиль кивнул и убежал к мальчишкам, которые уже собирались во дворе. А я вдруг поймала себя на мысли, что мне нравится то, что я делаю.

Я ведь с детства мечтала стать доктором. Сначала лечила кукол, потом друзей и соседских собак. А в институте меня больше всего привлекали не современные методы, а история медицины, её истоки. Я зачитывалась трактатами, дошедшими до нас со времён древности и средних веков, изучала труды Пирогова и Флоренс Найтингейл.

Подруги, да и мама тоже, считали, что я зря трачу время. Я же собираюсь стать практикующим врачом, а не писать диссертацию. Так зачем же мне все эти знания? Вот, наверное, для того, что происходит сейчас.

С улицы долетел смех Кетиля. И я улыбнулась. Мальчишка действительно шёл на поправку.

— Иди сюда, маргигр, — окликнула хусфрейя.

Я поднялась и подошла, чувствуя на себе взгляды женщин.

Сигрид вместе с Рагной разглядывали рубаху, разложенную на лавке. Она была не такая грубая, как моя, из более тонкого сукна, и чистая, хоть и в заплатках. Хусфрейя встряхнула её, провела пальцем по швам, потом подняла голову и посмотрела прямо на меня.

— Это наденешь после бани. Своё тряпьё оставишь — постираем, — сказала, протягивая рубаху.

Я приняла одежду, всё ещё не веря. Рубаха пахла сухой травой и чуть-чуть дымом. Чистая. Моя собственная, пусть и на время.

— Тёкк, хусфрейя, — кивнула, старательно выговаривая непривычное слово.

Сигрид чуть склонила голову, принимая благодарность, и отвернулась к другим женщинам.

К полудню сборы закончились. Мы вышли на улицу целой процессией — женщин было около десятка. Шли гуськом по узкой тропинке между сугробов, в сторону от главных ворот, туда, где за крайними домами темнел лес. Я брела почти в самом конце, рядом с Ингвильд. Ноги скользили по утрамбованному снегу, ботинки, которые мне тут выдали, предательски норовили соскочить на каждом шагу.

Когда мы миновали частокол и углубились в лес, я споткнулась и едва не упала.

Ингвильд успела меня подхватить.

— Слабая ты какая! — она мотнула головой. — Ну да, наверное, ногами совсем не ходила, только плавала. Ничего, уже близко.