Глава 20.

И правда, через пару минут лес расступился. На небольшой поляне, окружённой голыми берёзами, стояла постройка. Не похожая ни на что, виденное мной здесь. Не длинный дом, а двускатная крыша, почти вросшая в землю. Крыша была покрыта дёрном, на котором кое-где виднелись островки снега, и из-под неё вился дымок.

Вокруг постройки уже суетились женщины, которые ушли раньше. Одни разводили огонь в каменных очагах прямо на улице, подвешивали над ними котлы и бросали туда одежду. Другие таскали охапки хвороста и странные тёмные куски, возможно, торф, но я не могла сказать это точно. Третьи — вёдра с водой.

Я замерла на опушке, глядя на это.

Так вот какая ты, местная баня! По-чёрному, судя по дыму из-под крыши.

Вспомнилось вдруг прочитанное когда-то давно: а ведь викинги мылись! Да, всего раз в неделю, но для средневековой Европы это было немыслимой роскошью.

Но одно дело читать, а другое — стоять здесь и смотреть своими глазами.

— Чего встала? — окликнула Рагна, проходя мимо с охапкой берёзовых веток. — Заходи, пока тепло не ушло.

Она ткнула пальцем в женщин, которые раздевались у котлов и в одних нательных рубашках быстро исчезали за дверью бани.

Я шагнула следом за ними.

Сняла скёльк, сарафан, разулась и, так же как и они, босиком по утоптанному снегу пробежала к дверям.

Дверь была низкая, узкая. Мне пришлось нагнуться, чтобы войти. Я потянула её на себя — и в лицо ударила волна горячего, влажного воздуха, густо пропитанного ароматами можжевельника, полыни и дыма.

Глаза защипало. Я закашлялась, прикрывая рот рукавом, едва не упала, обнаружив ведущие вниз земляные ступени, и только тогда смогла разглядеть, как устроена баня внутри.

Это было не здание, а скорее полуземлянка.

Полумрак здесь был гуще, чем в длинном доме. Свет проникал только через маленькое отверстие под крышей, откуда выходил дым. Огонь горел не в открытом очаге, а в груде камней, сложенных в углу. Поверх камней стоял котёл с водой, и от него поднимался пар.

Материалом для стен служила земля. Вдоль всей бани тянулись широкие каменные ступени — полки. Сверху они были накрыты шкурами — грубыми, тёмными, с коротким блестящим ворсом. Из таких тут шили обувь, и я уже знала, что это шкуры взрослых тюленей.

На полках, свесив ноги, сидели женщины и разговаривали. Абсолютно спокойные, без тени смущения.

Я застыла на верхней ступеньке в неудобной согнутой позе, с открытым ртом.

Они были голыми. Все. До одной.

Тела в полумраке казались белыми пятнами с тёмными треугольниками внизу живота, с обвисшей кожей на животах у пожилых, с острыми ключицами у молодых. Никто не прикрывался, не отворачивался. Гудрун сидела, широко расставив ноги, и растирала ступни. Гуннхильд распустила рыжие волосы и откинула их за спину, демонстрируя полную грудь.

Им было всё равно. Они привыкли жить в куче, и спать в куче, и мыться тоже. Личное пространство? О таком здесь даже не слышали. Личные вещи — разве что оружие у мужчин, и то сомневаюсь.

А я стояла в рубашке, быстро намокшей от пара и облепившей тело, и чувствовала себя чужой. Глупой. Неловкой.

Сигрид полулежала у стены, на самом верху полка. Её тело, иссушенное годами, с морщинистой кожей на животе и груди, ничем не отличалось от других. Она посмотрела на меня сверху вниз и сказала:

— Раздевайся, маргигр. Рубашку под зад свернёшь, чтобы не обжечься. Или в ней будешь париться?

Я очнулась. Пальцы сами потянулись к завязкам рубашки, но замерли. Я не могу. Не здесь. Не при всех.

— Стесняется, — услышала я чей-то голос.

— Глупая, — отозвалась хусфрейя без злости. — В бане все равны. Кто на тебя смотреть будет?

Ингвильд, уже голая, сидела на нижнем полке и с любопытством посматривала на меня. В её взгляде не было насмешки — только интерес.

Сцепив зубы, я потянула завязки. Рубашка скатилась с плеч и упала к ногам. Я подобрала её, прижала к груди и, стараясь не думать о том, как выгляжу со стороны, шагнула к полкам. Села на край, как можно плотнее сдвинув колени.

Но через миг вскочила — шкура подо мной оказалась горячей, почти обжигающей.

— Тебе же сказали, — беззлобно улыбнулась женщина, сидевшая рядом со мной. — Рубашку под зад положи.

Я глубоко вдохнула. Дымный, горячий воздух обжёг горло. И села уже осторожно, на свёрнутую рубашку.

— Сейчас будет пар, — предупредила Ингвильд.

Гуннхильд, сидевшая ближе всех к очагу, взяла ковш, зачерпнула воду из котла и щедро плеснула на камни.

Пар взвился с шипением, густой, обжигающий. Ударил в лицо, в грудь, заставил меня зажмуриться и втянуть голову в плечи. Воздуха не осталось — только невыносимый жар, влага и запах можжевельника, который стал вдруг слишком резким.

А женщины вокруг засмеялись.

— Привыкай, маргигр! — крикнул кто-то сквозь пар. — Чай, в твоём море холодном такого не знают!

Пар постепенно рассеялся. Я сидела, часто дыша, чувствуя, как пот бежит по спине, по груди, смешиваясь с грязью, въевшейся за эти дни в кожу.

— Дыши глубже, — Сигрид на верхнем полке смотрела на меня спокойно. — Не зажимайся.

Я попробовала. Сделала глубокий вдох — и правда, стало легче. Жар перестал казаться врагом. Тяжёлый и влажный, он просто обволакивал тело.

Прошло минут десять, и я перестала задыхаться. Мышцы, всё это время сжатые в комок, начали понемногу отпускать. Я даже смогла откинуться назад, опереться спиной о шершавую стену и просто сидеть, чувствуя, как тепло проникает внутрь, в кости, в суставы, которые начали ныть после холодных ночей.