Глава 21.

Женщины разговаривали. Не шёпотом, как в длинном доме, а свободно, громко, перебивая друг друга.

— ...мой в этот раз сети порвал. Говорит, думал, большая рыба, обрадовался, а это плавун. Я три дня чинила, а он хоть бы спасибо сказал...

— ...а моя Хильда вчера заявила, что за Торстейна замуж хочет! А девке всего четырнадцать. Представляете?

— ...Сигурд на дальний хутор пошёл, пятый день уже нет, как бы чего не случилось...

Я слушала и не верила.

Это были те самые женщины, которые в длинном доме сидели с каменными лицами и молча сучили пряжу. Здесь их будто подменили. Они стали живыми людьми!

Ингвильд подсела ближе ко мне. В руках она держала деревянную плошку с чем-то серым и липким. Я с удивлением опознала в месиве смесь золы и прогорклого жира.

— Это для волос, — пояснила девочка, заметив мой взгляд. — Чтобы были красивыми.

Ага, как бы последние не вылезли от такого маст-хэва.

Но Ингвильд уже зачерпнула пальцем серую массу и принялась втирать себе в голову. Жир таял от жара, растекался по волосам, делая их сальными и тяжёлыми.

— Попробуешь?

Желания не было. Но и ходить с немытой головой или, не дай Ньёрд, завести живность тоже не хотелось. Поэтому я решила рискнуть.

Ингвильд протянула мне плошку. Масса воняла прогорклым салом — запах, к которому я уже начала привыкать. Я зачерпнула её и, морщась, начала втирать в волосы.

К моему удивлению, это работало. Далеко не шампунь, конечно, и даже не мыло. Но жир обволакивал кожу головы, зола действовала как скраб, и всё вместе смывало грязь, въевшуюся за последние дни.

Я с тоской вспомнила, что последний раз мыла голову ещё дома. Как же давно это было. Неделю назад, две или три? Кажется, я потеряла счёт времени…

Рядом женщина по имени Юрса всю себя натёрла такой же смесью. В руках у неё был деревянный скребок — плоский, с закруглёнными краями. Она начала водить им по телу, снимая верхний слой грязи и отмершей кожи. Скребок оставлял за собой чистую, розовую полосу.

Заметив мой интерес, она предложила скребок.

Я не спешила брать. Колебалась. Всё во мне восставало против подобной дикости. Ладно, спать всем вповалку — так реально теплее и дрова экономятся, которых тут нет. Ладно мыться одновременно — из тех же соображений. Я даже согласна уже чужую одежду носить, только стиранную. Но вот чужая мочалка… то есть скребок…

И всё же моя рука потянулась.

Может, во мне что-то уже надломилось, и из трещины показалось то первобытное существо, которое обитает в каждом цивилизованном человеке? Не знаю. Но я взяла тот скребок и провела им по предплечью.

Что я там говорила про обтирания тряпочкой? Грязь слезала с меня серым пластом! Я смотрела на неё и не верила — неужели это всё было на мне?

— Что, маргигр, — хмыкнула Юрса, — в море тебя плохо мыли.

Я улыбнулась, злясь на себя, что улыбка вышла чуть виноватой, и вернула скребок.

Но Юрса на него даже не взглянула. Впрочем, как и другие. В бане вдруг стало тихо, а все взгляды прикипели ко мне.

— Мягкая, — пробормотала Юрса будто себе. Протянула руку и провела пальцами по моей коже. Её пальцы были шершавыми, как наждак, с въевшейся в трещины грязью. — Совсем мягкая. Как у ребёнка.

Ингвильд, услышав это, коснулась моего плеча с другой стороны, провела от локтя до запястья. Глаза её расширились.

— Правда, мягкая. И белая совсем. Смотрите, — она повернулась к другим женщинам.

Я замерла.

Через минуту вокруг меня собралась толпа. Женщины не говорили ничего плохого, не усмехались. Просто смотрели. Кто-то трогал мои плечи, кто-то — касался щёк. Гудрун взяла прядь моих волос, растёрла между пальцами.

— Мягкие, — удивилась она. — Как гагачий пух. У нас таких не бывает.

— И кожа гладкая, без шрамов… — подала голос ещё одна женщина, имени которой я не знала. — Нежная…

Я сидела, не двигаясь. Это было странно — быть объектом такого пристального внимания. Но в их взглядах не было враждебности. Только искреннее, почти детское любопытство.

Женщины тихо переговаривались, ощупывая меня. Удивлённо качали головами, вздыхали. Поглядывали на меня как на диковинку в витрине музея, однако тёльр на шее не трогали, словно боялись к нему прикоснуться.

К ним не присоединилась только Сигрид, которая молча наблюдала за всем с высоты своего полка, и Гуннхильд.

Гуннхильд вообще на нас не смотрела. Сидела, откинувшись на стену и закрыв глаза. Длинные рыжие ресницы почти лежали у неё на щеках.

Но внезапно прозвучал её голос:

— И правда, чересчур белая.

Она говорила ровно, негромко, но в её голосе отчётливо слышались едкие нотки.

— Нежная. Гладкая. Интересно, её вообще когда-нибудь ветер касался?

Женщины замолчали. Я повернула голову и взглянула на Гуннхильд. Та смотрела на меня с ленивой усмешкой.

— Может, вы забыли, но она не человек вовсе, — продолжила она сладким голосом. — Это маргигр, морское чудовище, и только прикидывается человеком. Хочет заморочить вам голову, а потом сожрёт ваших детей!

Кто-то из женщин засмеялся. Нервно, неуверенно. Но большинство резко отпрянули, будто я и правда оскалилась, собираясь на них напасть.

— Гуннхильд, — голос Рагны прозвучал резко, как удар кнута. — Язык прикуси.

— А что? — та повела налитым плечом. — Разве я неправду сказала? Разве ярл её не из моря достал?

Она выпрямилась и начала по одной заглядывать женщинам в лица.

— Ульф говорит, такие, как она, на дно рыбаков утягивают и там пожирают! Спросите, скольких из ваших мужей она утащила…

— Хватит! — Рагна тоже поднялась. В полумраке её фигура казалась внушительной, несмотря на возраст. — Ты сказала достаточно. Она руку Кетилю спасла. Халльдоре дыхание вернула. Ньёрд ради неё послал нам кита. А ты что сделала для людей, кроме того, что в штаны к ярлу лезешь?