Глава 22.

Тишина стала такой плотной, что я слышала, как потрескивают камни.

Гуннхильд побледнела. Даже в полумраке это было заметно. Она открыла рот, чтобы ответить, но Сигрид, сидевшая на верхнем полке, подняла руку.

— Хватит, — сказала хусфрейя тихо, но так, что ослушаться было невозможно. — Мы здесь не для ссор.

Гуннхильд захлопнула рот. Так, что аж зубы клацнули. А взгляд, брошенный на меня, сказал больше слов.

— Садись, Рагна, — Сигрид кивнула на полок. — А ты, маргигр, не бери в голову. Делай хорошо своё дело, и никто тебя не обидит.

Я кивнула. В горле стоял ком, но я проглотила его.

Ингвильд, сидевшая рядом, тронула меня за руку.

— Не слушай Гуннхильд, — шепнула она. — Она просто злая, потому что ярл на тебя смотрит. Только я ничего не говорила!

И быстро отвела глаза.

Но я уже и не слушала. Потому что смотрела, как Гуннхильд отворачивается к стене, как напряжены её плечи. И чувствовала, что она не от скуки решила меня задеть.

Она хотела, чтобы женщины меня боялись. Чтобы я осталась одна. Но почему? Чем я, тощая, перепуганная пленница в чужой одежде, могу ей угрожать?

Ответ вертелся где-то рядом, но я никак не могла ухватить его за хвост.

Гуннхильд красивая. Из хорошей семьи. У неё есть брат — верный соратник ярла. И она сама близка с Эйриком больше, чем кто-либо в этом селении.

Он дозволяет ей сидеть рядом с ним, трогать его у всех на глазах. Он проводит с ней ночи.

А я чужая. Странная. Непохожая на них. Ярл видит во мне лишь инструмент.

Может, поэтому? Или всё дело в тёльре?

Я уже привычным жестом провела кончиками пальцев по камешку, ощущая вырезанные на нём линии. Знать бы ещё, что они означают. Может, в них скрыта разгадка того, для чего я сюда попала?

Тем временем женщины начали расходиться. Некоторые ещё бросали на меня любопытные взгляды, но большинство вернулось к омовению. Мне сразу стало легче дышать, но недолго. Потому что на этот раз Ингвильд плеснула воду на камни.

Пар взвился такой густой, что я перестала видеть противоположную стену и Гуннхильд.

Несколько минут в бане висела густая белая мгла. Кто-то из женщин засмеялся, а затем со всех сторон раздались ритмичные, хлёсткие звуки, похожие на шлепки, и довольное оханье.

— Хороший пар, — прокряхтела Юрса откуда-то справа. — Нынче хороший.

Пар начал рассеиваться. Я снова увидела полки, тела, стены. Женщин, которые хлестали друг дружку связанными в пучок можжевеловыми ветками. И Гуннхильд, которая не двинулась с места.

Она сидела всё там же, откинув голову назад и подставив лицо под капли, которые стекали с потолка. Казалось, она обо мне забыла.

Надеюсь, что так и есть.

Вздохнув, я перевела взгляд на соседку, которая вовсю лупила себя можжевельником и довольно постанывала. Заметив мой взгляд, она рассмеялась:

— Что, маргигр, тоже хочешь? Ну ложись, не бойся.

Я бы не решилась. Ни за что.

Но женщины снова стали смотреть на меня. Они ждали, откажусь я или нет. Стану одной из них или нет. Это была проверка, которую мне необходимо пройти.

Всё ещё колеблясь, я кивнула Юрсе, легла ничком и вытянула руки вдоль тела.

Шкура подо мной была влажной и очень горячей. Я уткнулась лицом в сложенные руки и зажмурилась.

Первый удар ветками пришёлся по спине. Хлёсткий и колкий. Я вздрогнула, втянула воздух сквозь зубы. Вся напряглась.

— Терпи, — Юрса прижала хвою к моей спине, подержала несколько секунд. — Сначала всегда так. Потом легче будет.

Второй удар — по пояснице. Третий — по ногам.

Юрса работала ритмично, сильно, но без жестокости. В её движениях чувствовалась древняя, отработанная годами последовательность.

— Дыши глубже, — сказала она. — Не зажимайся.

Я попробовала. Сделала глубокий вдох — и вдруг поняла, что боль из тела уходит. Остаётся только жар, ритмичные удары и всё тот же вездесущий аромат можжевельника, которым, кажется, я уже сама пропиталась.

— Хорошо, — выдохнула я, сама не зная, говорю ли вслух или только думаю.

Юрса хлестала меня долго. Я потеряла счёт времени. Были только удары, жар, дыхание и странное, почти забытое чувство — покоя. Когда она закончила, я с трудом села на полке. Кожа горела, но это было приятное горение — как после долгого бега, когда мышцы наливаются теплом.

— Сама попробуешь? — Юрса протянула мне можжевеловый веник.

Он был тяжёлым, мокрым, пахнущим так сильно, что кружилась голова. Сама Юрса легла на моё место, подставив широкую, испещрённую шрамами спину.

Я застыла, не веря глазам. Шрамов было так много, что казалось, спину женщины сшили из разных кусков.

— Бей, — проворчала она.

Я неуверенно замахнулась. Веник шлёпнул по спине — слабо, жалко.

— Сильнее, — Юрса даже не вздрогнула. — Не жалей. Я крепче камня.

Я ударила сильнее. Потом ещё. Ритм поймался сам собой — как будто тело вспомнило то, чего никогда не знало.

— Хорошо, — по голосу чувствовалось, что она улыбнулась. — Есть в тебе сила, маргигр.

Когда жар стал совсем невыносимым, женщины одна за другой начали выходить наружу. Я осталась сидеть внутри, наблюдая за ними через приоткрытую дверь.

На улице, прямо в снегу, стояли деревянные корыта с водой. На воде даже с моего места была видна корочка льда.

Рагна, недолго думая, разбила эту корку ковшом, зачерпнула и вылила воду себе на голову. Взвизгнула, рассмеялась и нырнула обратно в баню.

Я не могла поверить своим глазам.

Эти измождённые, вечно усталые женщины, с телами, истерзанными работой, родами, голодом, — здесь, на снегу, смеялись как дети. Даже Гуннхильд вышла наружу, плеснула на себя воду, и в тот момент на её лице не было обычной холодной надменности — только чистое, животное удовольствие.