Глава 23.

Сигрид слезла с полка последней. Подошла к корыту, зачерпнула воду, но лить на себя не стала. Вместо этого повернулась к двери и, найдя меня взглядом, поманила к себе.

Отказать хусфрейе я не посмела. Прикрывая грудь локтями и сгорбив спину, я покинула свой уголок. Не потому что стеснялась женщин — чего они там не видели? — а потому что внезапно вспомнила о мужчинах. Вдруг кто-то из них подглядывает сейчас, прячась в тени низкорослых деревьев или за валунами, покрытыми мхом?

Сигрид хмыкнула, оценив мою позу, затем протянула мне ковш.

— Попробуй, маргигр. Это целебная вода. Она очищает душу и помыслы.

Насчёт целебности я бы поспорила. Но ковш всё же взяла, чтобы не выбиваться из общего действа. Повернулась к лесу спиной на всякий случай, подняла ковш повыше, зажмурилась — и вылила воду на себя.

Вода оказалась такой холодной, что у меня воздух вышибло из лёгких. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось часто-часто, разгоняя горячую кровь по телу.

Я выдохнула — и засмеялась. Сама не знала чему, но засмеялась, запрокинув голову, под низким серым небом, среди сугробов и голых берёз.

Ингвильд, увидев это, засмеялась в ответ. Рагна хмыкнула одобрительно. Даже Сигрид, кажется, чуть заметно улыбнулась.

Только Гуннхильд не засмеялась.

Она стояла в стороне и смотрела на меня в упор. Её взгляд был прямым, открытым, но я не заметила в нём ни тепла, ни улыбки. Он был холодным, пробирающим до мурашек.

Я еле сдержалась, чтобы не поёжиться.

Не хотелось показывать, будто бы я боюсь. Но на самом деле мне действительно стало страшно. Я вдруг поняла, что в этом времени нет полиции и никто не станет расследовать, если я вдруг исчезну или погибну как… бедная Ингибьёрг.

В баню мы заходили ещё два раза. Парились, хлестали друг друга колючими вениками, выбегали на снег.

К концу дня кожа у меня горела ровным, приятным теплом. Новая рубаха, которую я надела, пахла травой и казалась почти шёлковой после того тряпья, что я носила раньше. А волосы, высохнув, стали гладкими и прямыми — это всё ещё действовал кератин.

У других женщин от жёсткого мыла волосы превратились в мочалки, даже ополаскивание водой, в которой напаривались веники, не помогло. Они долго разбирали колтуны пальцами, потом чесали деревянными гребнями с редкими зубьями.

У меня гребня не было. Я расчесалась пальцами, как могла, и решила заплести косу. Но прежде чем сделала это, ко мне подсела Ингвильд со своим гребнем и с горящим в глазах восхищением попросила меня расчесать.

Я не стала отказывать. Но такое простое действие переросло в новое шоу. Слишком уж громко девочка восторгалась моими волосами. Так что мне снова пришлось побыть экспонатом, который все трогают.

Женщины подходили, гладили мои волосы, пропускали сквозь пальцы, даже нюхали. Удивлённо переговаривались и качали головами.

Я только молча улыбалась. А сама с тоской думала, что пройдёт пара месяцев — и от красоты моих волос ничего не останется. Если я не придумаю, как их спасти!

Обратно в поселение мы возвращались почти в сумерках.

Небо на западе ещё светилось тусклой оранжевой полосой, а над головой уже зажигались первые звёзды. Морозный воздух обжигал лёгкие, но я почти не чувствовала холода. Разгорячённая после бани кожа горела, каждый вдох казался сладким и чистым.

Женщины шли не спеша, устало переговаривались. Под ногами поскрипывал снег, где-то кричала ночная птица.

Я брела в середине процессии, слушала тихие разговоры и наслаждалась моментом.

Думать ни о чём не хотелось.

И вдруг кто-то из женщин запел. Я не сразу поняла, кто именно — кажется, Рагна. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый. Она затянула медленно, растягивая слова, и через несколько тактов к ней присоединились другие.

Ингвильд, шагавшая рядом, подхватила одной из первых — её звонкий голос вплёлся в общий хор тонкой ниточкой. Даже Гуннхильд, шедшая впереди, пела — я видела, как поднимаются и опускаются её плечи.

Они пели об огне, который должен гореть в любое ненастье. О деве, которая ждала жениха. О море, которое не возвращает добычу…

Я слушала и чувствовала, как в тоске сжимается сердце. На глаза навернулись слёзы. Боясь, что их кто-то увидит, я опустила голову. Так и шла, а слёзы падали мне под ноги.

Но Ингвильд что-то заметила, потому что взяла меня за руку. Просто так, не прерывая песни. Ладонь у девочки была сухой и твёрдой, я сжала её пальцы в ответ.

Когда впереди показались огни поселения и послышался лай собак, песня стихла сама собой.

Женщины замолчали, будто и не пели вовсе. Их лица вновь стали замкнутыми, отстранёнными, глаза потухли.

У ворот нас встретил Торд с факелом. Он окинул процессию быстрым взглядом, задержался на мне — всего на секунду — и отвернулся, пропуская внутрь.

Гуннхильд одной из первых отделилась от общей толпы и исчезла в крайнем доме. За ней — ещё несколько женщин. Процессия поредела, пока мы дошли до нашего жилища.

На пороге Ингвильд отпустила мою руку и скользнула внутрь. А я задержалась. Замерла, вдыхая морозный воздух и глядя на звёзды.

Дома, в городе, звёзд было не видно. Мешали смог и яркое освещение улиц. А здесь они рассыпались по чёрному небу будто драгоценные камни. Красиво…

И тишина здесь была пронзительной. Совсем не похожей на ту, которую я знала всю жизнь. В городе всегда были какие-то звуки, даже по ночам. А здесь… тишина казалась почти ощутимой.

— Замёрзнешь, маргигр, — раздался голос сбоку.

Я повернула голову.

Эйрик стоял в тени длинного дома, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня. В полумраке его глаза казались почти чёрными, как это ночное небо. А взгляд… был не такой, как всегда.