Глава 25.

Слева от меня, у стены сарая, что-то шевельнулось. Там было темно — факел освещал только дверь в длинный дом и узкую полосу перед ней. Но я успела заметить, как тень отделилась от стены и скользнула прочь.

Кто-то стоял там. Всё это время. Смотрел.

Сердце ухнуло вниз. Я замерла, вглядываясь в темноту. Тень двигалась быстро, бесшумно, но стена заканчивалась через несколько шагов — там начинался проход между домами. И когда тень вышла на свет, я узнала её.

Гуннхильд.

Она почти бежала, не оглядываясь, в ту сторону, куда ушёл Эйрик. Её рыжие волосы горели в свете луны, скёльк развевался, ноги в толстых вязаных чулках — недоступной мне привилегии — быстро мелькали.

То, что я её увидела, значило только одно: она видела нас.

Видела, как Эйрик стоял рядом со мной. Как держал мои волосы. Как смотрел.

Я сжала пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони. Внутри всё сжалось в тугой комок — не только от того, что нас застали. От того, кто именно это сделал.

Гуннхильд и так меня недолюбливает. Сейчас она побежала за ним, чтобы… что? Привлечь внимание ярла, остаться с ним на ночь?

Да какая мне разница! Главное, я должна держаться подальше от этих двоих, если не хочу нажить проблем. Иначе никто не спасёт меня от ножа в спину. Ни боги с их тёльром, ни Эйрик.

Сделав глубокий вдох, я повернулась к двери, потянула её на себя и шагнула внутрь.

В доме было жарко и дымно. Огонь в очаге горел ровно, котёл висел на цепи. На нарах уже лежали люди, кто-то возился у стены, готовясь ко сну. Женщины, вернувшиеся из бани, сидели в дальнем углу и тихо переговаривались. Ингвильд уже спала.

Я прошла к своему месту, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Села на нары, стянула ботинки, затем завернулась в скёльк и легла лицом к стене.

Глаза закрывать не хотелось. Я смотрела на доски, на неровные щели между ними, но видела другую картину.

Гуннхильд, бегущую за Эйриком. Её руки у него на шее. Его ладонь на её спине.

Эта картина причиняла мне боль.

В тот день, когда ярл вернулся из моря с добычей, я видела, как он её обнимает. Тогда мне стало обидно, непонятно, откуда взялось это липкое, глупое чувство. Теперь я знала, откуда.

Не знала только, что с этим делать.

Я сжала зубы и уткнулась лбом в стену. Доски были холодными, шершавыми. Я прижалась сильнее, чтобы боль от неудобной позы перекрыла всё остальное.

Скёльк до сих пор хранил на себе запах Эйрика. Почему он его не забрал? Может, это был знак для других, что я под защитой ярла?

На соседних нарах возилась Халльдора, бормотала что-то себе под нос. Женщины затихали одна за другой.

Вскоре в доме наступила тишина, какая бывает только ночью — когда все уже легли, но ещё не все уснули. Слышно было, как потрескивают дрова да кто-то похрапывает во сне.

Я лежала с открытыми глазами и слушала против собственной воли. Ждала, не скрипнет ли дверь. А в голове по кругу скакали мысли о том, что́ Гуннхильд могла сказать ярлу. И о том, что́ он мог ей ответить.

Фантазия подкидывала сцены одну страшнее другой. Вот Гуннхильд смеётся, рассказывая, как я стояла у стены, раскрыв рот, пока он смотрел на меня. Или она молчит, но подходит ближе, и он не отталкивает её, потому что она — своя, правильная, из хорошего рода…

А я — просто маргигр. Чудовище из моря. Чужачка, у которой есть только тёльр и немного удачи.

Я зажмурилась, с силой сплющила веки, чтобы перед глазами заплясали цветные пятна. Но это не помогло. Мысль о том, что Гуннхильд видела нас, впилась под кожу и не отпускала.

А вдруг она теперь будет воспринимать меня как соперницу? Конечно же будет. И захочет убрать… Здесь у них это просто.

Мне стало по-настоящему страшно.

Я никогда ни с кем не соперничала. В медицинском было не до того — учёба, подработки, вечная нехватка времени и денег. Парни возникали и исчезали, не оставляя следа. Я не умела бороться за мужчину. Не знала, как это делается.

А Гуннхильд умела.

Она знала, как подойти, как улыбнуться, как поправить ворот рубахи, чтобы это выглядело естественно. Она делала это каждый день, и никто не смотрел на неё косо. Потому что сам ярл дал ей такое право.

Я тронула пальцами тёльр. Камень был холодным, безжизненным. Будто вовсе не эта штука горела огнём, когда Эйрик коснулся меня…

— Ну и пожалуйста, — прошептала я одними губами. — Мне ничего от него не нужно.

Слова были правильными, но внутри всё болело. Я знала, что вру.

Завтра ничего не изменится. Я по-прежнему буду здесь. Буду смотреть, как Гуннхильд сидит рядом с Эйриком. И делать вид, что мне всё равно…

В конце концов усталость взяла своё. Я сама не заметила, как уснула.

Мне снилась набережная, запах глинтвейна, смеющиеся лица подруг. Я стояла у купели и смотрела на чёрную воду, а на шее висел камень — тяжёлый, горячий, пульсирующий. Я хотела его снять, но не могла. И кто-то стоял за спиной, близко-близко, я чувствовала его дыхание на своей шее, но не могла повернуться.

А потом я проснулась. Так резко, словно вынырнула из той чёрной воды.

В доме было серо — ни свет, ни тьма, предрассветные сумерки. Огонь в очаге почти погас, только угли дышали жаром. Кто-то из мужчин уже встал, я слышала шаги и приглушённые голоса.

Я лежала, не шевелясь, и смотрела в ту же стену. Голова была тяжёлой, тело — чужим. Вчерашний день казался далёким и нереальным, как сон.

Потом я повернулась на другой бок и увидела Эйрика.

Он сидел в своём кресле. Не спал — смотрел в очаг, на угли. Лицо было спокойным, руки лежали на подлокотниках. Рядом никого не было.

Я не знала, вернулся ли он ночью или пришёл под утро. Не знала, был ли он с Гуннхильд или нет. И не хотела знать. Но сердце забилось чаще, и я разозлилась. Отвернулась обратно к стене и натянула скёльк на макушку.