Глава 26.

Сон больше не шёл. Я просто лежала, ловя каждый звук, пока не услышала, что проснулась хусфрейя — значит, и всем остальным нужно вставать.

Поднявшись, одёрнула рубаху, надела верхний сарафан, проверила кожаные завязки. Потом замотала ноги обмотками, сунула в ботинки-воньоки. Выполняла всё машинально, не думая, будто делала это всю жизнь.

Ингвильд уже сидела на лавке возле очага вместе с другими женщинами. Она помахала мне рукой, показывая на свободное место возле себя.

Я подошла, села. Взяла миску с похлёбкой, которую кто-то поставил передо мной. Есть не хотелось — внутри всё ещё жалило едкое чувство, которое появилось, когда я увидела Эйрика и вспомнила всё, что было вчера.

Его пальцы на моих волосах. Его взгляд. Его вызывающий рой горячих мурашек голос: «Ты другая».

И жар камня, который, казалось, я чувствовала до сих пор.

Я поднесла ложку ко рту — и опустила. Выпрямилась и посмотрела в ту сторону, где сидел ярл.

Рядом с ним уже была Гуннхильд. За общим шумом я даже не заметила, когда она появилась в доме. Сейчас она замерла у его ног, положив голову ему на колени. Он не гладил её по волосам, не смотрел на неё. Просто сидел, уставившись в пламя, и молчал.

Но когда я подняла голову, он будто почувствовал это. Повернулся. Наши взгляды встретились — всего на миг, на долю секунды.

Потом он равнодушно отвернулся обратно к огню.

Я тоже отвела глаза. Съела похлёбку. Поднялась и вместе со всеми отправилась заниматься делами.

Так прошла ещё пара дней, за которые мы не обменялись ни звуком. И мне уже стало казаться, что я всё придумала: и ту случайную встречу после бани, и слова ярла, взбаламутившие мою душу, и свою неуместную ревность, и боль…

А потом настал момент, которого я ждала и боялась.

Однажды вечером Бьярни по приказу ярла нашёл Кетиля и привёл к очагу. На этот раз народу собралось в пять раз больше, чем бывало обычно во время перевязок. Все уже успели заметить, что прежде раздутая кисть мальчишки вернулась к нормальным размерам. Но никто из этих людей не понимал, почему.

Хусфрейя глянула на меня. Я кивнула, и она собственноручно размотала повязку.

Ткань была чистой, как и рана под ней. Краснота и опухоль спали. Края начали подсыхать. И никаких следов гноя.

По дому пробежал гул.

— ...видела? Краснота ушла...

— ...и не воняет...

— ...знает врачевание, но трав не давала...

— ...вёльва... морская вёльва...

Слово «вёльва» повторялось чаще всего. Я пока не знала его значения, но по тону догадывалась — это что-то между целительницей и колдуньей.

Голоса смолкли. Я интуитивно поняла, что к нам подошёл ярл, уже научилась определять его присутствие по реакции окружающих. Подняла голову и искоса глянула на него.

Толпа расступилась, пропуская его к столу.

Эйрик молчал. Долгую минуту он смотрел на рану Кетиля, потом — на его лицо и наконец перевёл взгляд на меня.

Я внутренне сжалась. И тут же, вопреки собственным страхам, приосанилась, расправила плечи. Потому что сама до конца не верила, что у меня получится, а сейчас…

Сейчас я гордилась своей работой. Видел бы меня руководитель интернатуры! Видели бы подруги! Я справилась!

Забыв, перед кем стою, вскинула голову и улыбнулась. Так, как улыбалась в прошлой жизни, когда единственным, чего я боялась, был незачёт.

Эйрик прищурился. И вдруг сделал шаг вперёд. Ко мне. Навис, заглядывая в лицо, но в этот раз я не отпрянула — некуда, в поясницу упёрся стол.

Ярл впился в меня тяжёлым, оценивающим взглядом. Наверное, таким смотрит судья перед тем, как вынести приговор.

Холодок в груди усилился. Он недоволен? Что происходит, почему он так смотрит?

— Теперь твоё место здесь, — сказал он чётко и медленно, — у очага. Всё время. Будешь лечить моих людей.

Оставив меня с отвисшей челюстью и застрявшим в зубах возражением, ярл отвернулся, нашёл в толпе мать и кивнул уже ей:

— Хорошо одевай маргигр и корми. — Потом опять посмотрел на меня. — А ты учи наш язык. Тебя должны понимать.

Он не улыбнулся. Не сказал «спасибо». Его приказ был немногословным и деловым. Однако я поняла, что меня снова повысили. И пусть в первый раз это была чистой воды удача (я не имела ни малейшего отношения к поимке кита), то теперь повышение было заслуженно!

Сигрид сухо кивнула, чтобы я шла за ней. Всё ещё улыбаясь и гордясь собой, я повернулась и заметила Ульфа.

Рыжебородый не подошёл к столу, как остальные. Он стоял в стороне, сведя к переносице брови, и всё это время смотрел на меня. Но увидев мой взгляд, отвернулся.

Я не придала этому значения, пробираясь вдоль нар за хусфрейей. Ингвильд семенила за мной.

Новое место оказалось недалеко от нар самой Сигрид, не в пример лучше прежнего. А уж с клетью так вообще не сравнить. Здесь уже лежал набитый сеном тюфяк, застланый грубой шерстяной тканью, и толстая волчья шкура поверх неё.

Ингвильд помогла мне устроиться, её движения были быстрыми и робкими — она то и дело оглядывалась на Сигрид, будто боялась, что та окликнет её. Потом принесла миску с вечерней похлёбкой. Полную. И кусок ячменной лепёшки отдельно, на щепке.

Лепёшки здесь были роскошью, потому что, как я поняла, злаковые на этой земле почти не росли. Короткое северное лето не давало им вызревать.

Я ела медленно, чувствуя, как горячая жидкость согревает нутро. Смаковала лепёшку, вкус которой казался слаще пирожных. По сторонам не смотрела, но всей кожей ощущала взгляды. Любопытные. Настороженные.

Люди изучали меня, как дикого зверя, от которого не знаешь, чего ожидать. Кто-то задержался подольше, кто-то — глянул мельком и отвернулся.

Я сознательно смотрела только в миску. Отщипывала кусочки лепёшки и считала глотки. А может — удары своего сердца.

Но этой ночью мне впервые было тепло и спокойно. Впервые не снилась мама и не душили слёзы во сне…