Глава 28.

Он приходил часов в восемь по моим ощущениям — когда мужчины уже возвращались с проверки сетей или с обхода территории за частоколом. Садился на ту же скамью, вытягивал ноги и начинал.

С каждым днём повторять за ним становилось всё легче. Я быстро запоминала отдельные слова: «топор» — ёкс, «шить» — сёйма, а вскоре уже могла складывать короткие фразы. Такие как «принеси мне воды» или «подай иглу».

Но потом началась грамматика.

Существительные жили своей жизнью. Они менялись порой до неузнаваемости. Одно и то же действие звучало по-разному, если его совершали я, ты или он. Глаголы цепляли к себе окончания, как репьи.

Я путалась. Собирала фразу в голове, мысленно раскладывая слова по порядку, а когда открывала рот, выходила каша.

Торстейн терпеливо поправлял. Иногда по три раза. Иногда по четыре. Иногда его взгляд на мгновение соскальзывал куда-то за мою спину — туда, где мужчины чинили снасти или точили оружие.

Он не вздыхал, не закатывал глаза. Но в этой короткой отстранённости читалось: ему скучно. Он делает дело, как велел ярл, но оно его не захватывает.

В такие моменты я чувствовала себя отвратительно.

Мне, взрослой женщине, приходилось складывать слова, как ребёнку, который только учится говорить. Я злилась на себя, когда не могла повторить простую фразу. Иногда от бессилия хотелось просто замолчать и уйти обратно на нары. Спрятаться под шкуру и не вылезать.

Но я не сдавалась.

Я сжимала кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь в голосе, и повторяла. Снова. И снова. Пока язык не переставал заплетаться. Пока Торстейн не кивал.

А через несколько дней я заметила перемену. Он перестал смотреть в сторону.

Это случилось, когда я наконец правильно выговорила сложную фразу — «Эк мун ау моргун хьяльпа Ингвильди» (Я завтра буду помогать Ингвильд). Его глаза встретились с моими. И он впервые за последние дни посмотрел на меня с интересом.

— Готт, — кивнул. — Хорошо.

И добавил новую фразу. Более сложную.

Мне хотелось его прибить! Но я стиснула в кулаках край одежды и послушно повторила. Потому что случайно заметила: ярл давно не спускает с меня тяжёлого взгляда.

В то утро в доме было тише обычного. Мужчины во дворе разделывали остатки мяса. Решали, кому сколько положено, спорили, но споры доносились глухо, сквозь стены.

Женщины сидели у очага, кто-то сучил пряжу, кто-то чинил старую рубаху. Рагна зевнула, прикрыв рот ладонью, и сердито глянула на щель в крыше — оттуда тянуло холодом.

— Повтори, — сказал Торстейн.

— Эк тарф… — начала я и запнулась. — Тарф… тьорфи… Чёрт.

Эйрик продолжал смотреть на меня. Внезапно он негромко позвал Торстейна. Тот подошёл, они коротко переговорили о чём-то, и мой учитель сразу вернулся. Вид у него был озадаченный.

— Идём, ярл хочет знать, что ты сделала с раной Кетиля, — сказал он, удивляясь собственным словам. — Какая там магия? Ты вёльва или гандкённ?

Я послушно подошла к Эйрику и замерла под его взглядом, лихорадочно подбирая ответ.

Как объяснить существование бактерий человеку, который верит в богов и духов? Я стояла перед ним и понимала, что у меня нет слов! И даже если бы были — как перевести «инфекция» на язык, где такого понятия нет?

Магию здесь не любили, это я уже поняла. Всякого рода колдовство (ганду) презирали. Исключением были разве что вёльвы, но те не совсем колдуньи, а что-то вроде шаманок. Знаются на травах, пророчествуют, говорят с богами — женщины как-то упоминали о них.

Вот за такую вёльву меня и приняли, увидев, что Кетиль пошёл на поправку. А Эйрик, выходит, всё это время пытался решить, добрая я колдунья или плохая?

Я бы рассмеялась, если бы от его выводов не зависела моя дальнейшая жизнь.

— Это… духи… — начала я и замолкла.

В голове было пусто.

Эйрик ждал, продолжая смотреть на меня. Только чуть склонил голову к плечу, показывая, что понял.

— Духи? — переспросил Торстейн.

— Да, маленькие духи, — я использовала слово «витта», сжала пальцы, показывая что-то крошечное. — Их не видно. Но они есть везде: в грязи… в старой крови, в плохой воде… Они едят мёртвое. А потом и живое начинают есть.

Эйрик слушал, не двигаясь. По его лицу невозможно было догадаться, что он думает, и это нервировало. К тому же моего словарного запаса не хватало даже для того, чтобы логично обосновать ту сказку про духов, которую я придумала впопыхах.

Но всё же я снова заговорила, помогая себе руками. Как смогла, рассказала про гниение, про то, как духи плодятся в грязи. Сравнила с рыбой, которая портится на жаре. Эйрик кивнул — кажется, понял.

Потом я показала на котёл над огнём.

— Кипящая вода убивает их. Они боятся огня.

— А зола?

На этот раз ярл спросил сам.

Я не знала, хороший это знак или нет. Лишь почувствовала, как меня бросило в жар под его взглядом.

— Зола… зола как яд для них. Если рану почистить золой и водой — они умирают. И рана заживает.

— А чеснок?

— И чеснок.

Взгляд ярла стал острым.

— Эти духи… — он сделал паузу, — они везде?

— Не везде. Много — в грязи. В стоячей воде. В испорченной еде. На грязных руках. В воздухе — немного.

— В воздухе? — переспросил он.

— Да. Но мало. Им нужно мокрое, тёплое, грязное. Тогда они плодятся.

Эйрик перевёл взгляд на огонь. Я надеялась, что он меня отпустит, но разрешения отойти не поступило. Ярл молчал, погрузившись в думы, пауза затягивалась, а я продолжала стоять перед ним.

— Как их увидеть? — спросил он наконец.

— Никак, — выдохнула я чуть раздражённо. — Их нельзя увидеть. Только то, что они делают. Гниение. Прокисание. Воспаление.

Он скользнул по мне непроницаемым взглядом.

— Ты их не видишь, но знаешь, что они есть. И знаешь, чем их убить.

Я кивнула.

— Кто тебя научил?