Глава 30.

Мы вышли к очагу. Женщины там уже хлопотали: доставали из кладовой вяленое китовое мясо, резали драгоценный хлеб, грели похлёбку.

Меня пристроили вытирать деревянные плошки, а Ингвильд отослали во двор, помогать мальчишкам разжигать огонь под большим котлом.

Стурла сидел за столом рядом с Эйриком и Бьярни. Я незаметно поглядывала на них.

Гость говорил громко, с набитым ртом. Я разбирала не всё — выговор резал слух, окончания проглатывались. Но отдельные слова долетали чётко.

— ...на юге, у Хакона, теперь только об этом и говорят, — доносился его голос. — Про твою морскую деву. Маргигр. Про то, что у неё есть тёльр, приносящий удачу всякому, кто им владеет, — он фыркнул. — Сказки, конечно. Но у Хакона уши длинные. Он слушает.

Эйрик сидел с каменным лицом, не перебивая. Но я уже научилась замечать мелочи: пальцы ярла, лежащие на столе, были неподвижны. Слишком неподвижны. Напряжены.

Бьярни что-то пробурчал, Эйрик жестом остановил его.

— Что ещё? — спросил он тихо.

Стурла понизил голос, я почувствовала проскользнувшую в нём осторожность.

— Хакон собирает дары. Говорит, что хочет навестить соседа, увидеть это чудо своими глазами. Обсудить «дружбу и будущее». — Охотник отхлебнул терпкий ячменный эль, который здесь варила сама хусфрейя. — Но мы-то знаем Хакона. Он не ездит с дарами просто так. Он что-то высматривает.

На этот раз пауза длилась дольше. Я видела, нашему ярлу не нравятся новости, привезённые гостем, но не могла понять почему.

Наконец он нарушил молчание.

— Когда? — спросил одним словом.

— Через несколько дней. Его люди уже в пути. Я поскакал быстрее.

Эйрик кивнул и отодвинул чашу. Взглянул на Бьярни, и между ними будто прошёл безмолвный разговор. Потом его взгляд, холодный и быстрый, отыскал меня в уголке.

Стурла проследил за его взглядом и усмехнулся в бороду.

— Так вот она какая, — сказал он громко, будто меня здесь не было. — А я думал, страшнее будет.

Эйрик ничего не ответил. Только глянул на него — и Стурла вдруг перестал улыбаться, уткнулся в миску.

Мне тоже стало не по себе от этого взгляда.

Следующие дни в доме царила лихорадочная суета. Все готовились к «смотру».

Женщины выносили на улицу старую солому с нар, вытряхивали шкуры, скребли полы. Рагна достала откуда-то резные чаши и оловянные кубки — я их раньше не видела — и принялась начищать их золой до блеска. Сигрид командовала, её голос звучал резче обычного.

Часть мужчин ушла проверять сети, часть — в лес и на сопки, где были ловчие ямы. Бьярни с Торстейном обходили дозоры. Даже подростки вели себя тише обычного.

Атмосфера сгущалась, как давление перед бурей. Я не понимала, почему все так нервничают, пока Ингвильд не объяснила:

— Надо показать Хакону, что мы сильные. Слабый фюльк — лёгкая добыча.

— Ингвильд, — окликнула её Сигрид. — Поди сюда.

Девочка подбежала. Они пошептались, потом Ингвильд вернулась ко мне. Вид у неё был испуганный.

— Маргигр, — сказала она тихо, оглядываясь. — Хусфрейя велела передать. Когда приедут гости — ты сиди тихо. Не подходи к ним. Не смотри в глаза. Особенно ярлу Хакону.

Я почти без акцента выговорила:

— Почему?

Ингвильд замялась, переступила с ноги на ногу.

— Он… — она понизила голос до шёпота, — он очень сильный. У него много людей. Если он захочет забрать тебя — наш ярл не сможет отказать. Не сейчас. А взгляд в глаза — это вызов.

У меня похолодело внутри.

— Забрать? Как вещь?

— У тебя тёльр, — Ингвильд посмотрела на меня с недоумением, будто я спрашивала глупость. — Ты приносишь удачу. Кто захочет удачу — тот захочет тебя.

Я не знала, что на это ответить. Машинально коснулась камня, спрятанного под одеждой.

А ведь хусфрейя права. Я не могу снять эту штуку, если кто-то захочет забрать её, то заберёт и меня.

Ингвильд тронула меня за плечо.

— Но наш ярл не отдаст. Он умный. Он что-нибудь придумает. Ты не бойся.

Я промолчала.

Вчера мне казалось, будто эти люди наконец-то увидели во мне человека, будто я завела здесь подруг. А сегодня я для них вновь стала вещью. Ценным ресурсом, за который может начаться торг…

Вечером второго дня Стурла уехал, а Эйрик долго сидел в кресле и смотрел в огонь. К нему никто не подходил. Даже Гуннхильд — она появилась в доме, постояла у входа, но, взглянув на ярла, ушла обратно.

Я сидела на нарах, делала вид, что штопаю, а сама краем глаза следила за ним.

Он не двигался. Просто сидел.

Потом поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Встречаться взглядом я не стала — опустила глаза к штопке. Но успела заметить: в его лице не было страха или растерянности. Там была злость. Глубокая, холодная, придавленная сверху спокойствием.

Он не собирался меня отдавать. Отдать удачу, которую послали боги, это признаться в слабости. А слабый фюльк, как сказала Ингвильд — лёгкая добыча.

На следующий день прибежал мальчишка с известием, что гостей уже видно с дозорного пункта.

Сигрид тут же подозвала меня, заставила переодеться в чистую, без единой заплатки шерстяную рубаху, которую, вероятно, достала из собственных закромов. Затем велела заплести волосы в тугую косу, а амулет положить поверх одежды, на виду. Сказала, что его нельзя прятать:

— Ты послана нам богами и не должна это скрывать. Пусть все видят, что фюльк Эйрика Сёрдсона владеет удачей.

В глазах хусфрейи, так похожих на глаза ее сына, горела мрачная решимость.

Я молча кивнула и отошла.

Самое странное, нервнозность предыдущих дней куда-то исчезла. И это касалось не только меня: люди в длинном доме были собраны, спокойны и немногословны. Даже женщины, которые еще вечером обменивались тревожными взглядами, сегодня вели себя так, будто забыли о собственном страхе.

А к обеду прибыли гости.