Глава 37.

От её вида мне стало больно. Может, это сердце заныло в груди, а может — межрёберная невралгия. Я потёрла ноющее место, надеясь, что сейчас Эйрик оглянется, хотя бы кивнёт…

Но он сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Я отвернулась к очагу, чувствуя, как перехватывает дыхание от обиды.

Ингвильд тронула меня за рукав.

— Он выпил, — прошептала она. — Ярл выпил твоё лекарство. Значит, он тебе верит.

— Может быть, — ответила я, не выдавая эмоций.

Но внутри мне хотелось кричать.

Дальше я действовала механически. Следила, как женщины процеживают отвар, как обносят по кругу всех сидящих на нарах, начиная с Хальдорры и Руфуса — самого пожилого из мужчин, и заканчивая семилетним Хвити, которого привёл Торд несколько дней назад.

Краем уха я слышала, что говорили о мальчике: отец погиб в море, а мать отправилась наниматься в подёнщицы и тоже пропала. Эйрик отправил мужчин на хутор, куда ушла мать, но они ещё не вернулись.

Тем вечером отвар выпили почти все, хоть и кривились. Никто не осмелился отказаться после того, как сам ярл подал пример. Даже Гуннхильд. Один Ульф не взглянул на плошку, которую Рагна поставила перед ним.

Рыжебородый сидел в углу, смотрел исподлобья и крутил в руках нож. Я не стала его уговаривать. Бесполезно. Просто объявила всем, что пить отвар нужно утром и вечером. Запасов хватит на неделю, но это только для нашего дома. Поэтому завтра надо опять идти в лес, рубить ветки и делать отвар на всё селение.

Люди ждали, что скажет ярл. И я тоже ждала, сверля взглядом пол. Не было сил смотреть в его сторону, впрочем, и не пришлось. Эйрик просто кивнул, не удосужившись даже поднять веки. И снова никто не посмел оспорить его приказ.

Так хвойный отвар стал частью нашего ежедневного ритуала. Если люди и роптали, то втайне, за закрытыми дверями, чтобы никто не слышал. Гнева ярла боялись едва ли не больше, чем гнева богов.

А потом мужчины снова ушли в море, потому что китовое мясо давно подошло к концу. И хоть время от времени охотники возвращались из-за ледяных наносов с добычей, а в расставленные вдоль берега сети попадалась пикша и мойва, но улова едва хватало, чтобы поесть. О запасах речи не шло.

Перед уходом Эйрик подошёл к матери. И сказал ей всего два слова:

— Слушай маргигр.

Потом бросил короткий взгляд на меня. Нахмурился чему-то и вышел.

Я осталась стоять посреди длинного дома в полном недоумении. Что вообще это было?

За последние дни мне так и не удалось перекинуться с ним даже словом. Впрочем, не сильно-то и хотелось, ведь за ним везде хвостом таскалась Гуннхильд. К тому же у меня самой полно было дел.

Но сегодня… Сегодня ведь можно было хоть что-то сказать? Что не так с этим мужчиной?!

Мысли о нём преследовали меня до самого вечера, а потом ещё и ночью спать не давали. Плюс во всём этом был только один: с уходом Эйрика из дома исчезла Гуннхильд, и мне стало легче дышать. Однако образ светлобородого ярла и его нечитаемый взгляд будто въелись мне в костный мозг! Я не знала другого способа избавиться от этого наваждения, как загрузить себя новой работой.

Поэтому утром, когда по моим подсчётам закончилось время дойки, я подошла к хусфрейе и попросила разрешения собрать во дворе женщин селения.

— Зачем? — та приподняла бровь.

— Научу их, как убивать духов смерти. И наши пусть приходят.

Сигрид несколько минут оценивающе смотрела на меня. Потом, вспомнив, видимо, наставления сына, кивнула. Но при этом не сказала ни слова.

Я накинула скёльк и позвала Ингвильд с собой.

Когда мы вышли на улицу, солнце уже стояло над частоколом. Мороз щипал щёки, снег под ногами скрипел звонко и сухо.

Ингвильд вела меня от дома к дому. Я заходила внутрь, оглядывала тесные задымлённые помещения, полные женщин, детей, блеющей скотины, тюков с тряпьём и скудной утвари, и говорила одно и то же:

— Хусфрейя велела собраться в длинном доме. Будет разговор.

Это была маленькая хитрость. Разумеется, Сигрид ничего не велела. Но если бы я сказала «хочу вас собрать» — меня бы никто не послушал.

Женщины поднимали на меня глаза, переглядывались, но не спорили. Слово хусфрейи здесь значило много.

Мы обошли четыре дома. Везде было одно и то же: усталые лица, красные руки, вечно занятые работой пальцы. В одном месте молодая женщина кормила грудью орущего младенца с явными признаками рахита. В другом — старуха, согнутая годами, спросила: «А еду дадут?»

Я не знала, что ответить. Ингвильд шепнула: «Скажи, что дадут». Я повторила. Старуха кивнула и равнодушно отвернулась к стене.

К полудню мы закончили. Но во дворе длинного дома собралось не больше десятка женщин — и те пришли нехотя, с видом людей, которых оторвали от важного дела.

Они стояли у очага, кутаясь в плащи, переговаривались вполголоса и поглядывали в сторону улицы. Были даже такие, кто вертел в руках веретено — не удержались, принесли работу с собой.

Я подождала, пока стихнут голоса, и начала.

— Спасибо, что пришли. Я знаю, у вас много дел.

Женщины молчали. Одна — дородная, с красным лицом — скрестила руки на груди и смотрела на меня в упор.

— Но то, что я хочу показать, важнее, — продолжила я. — Это поможет сохранить жизнь вашим детям, мужьям и вам тоже.

— Не гневи богов, маргигр, — подала голос та, с красным лицом. — Только они решают, кому сохранить жизнь.

По толпе пробежал одобрительный ропот.

— Конечно, — согласилась я. — Но они послали меня, чтобы я научила вас.

Спорить с этими людьми я не собиралась. Просто достала из-за пазухи и положила поверх одежды свой амулет.

Женщины ахнули, подаваясь ближе:

— Глаз Ньёрда!

А я, завладев их вниманием, спокойно продолжила:

— Кто принимает роды?