Глава 39.

Хусфрейя стояла в дверях длинного дома. Как долго она уже наблюдала за мной — я не знала. Её лицо было спокойным, даже умиротворённым, руки сложены на груди.

Рагна и Гудрун тоже вышли на улицу, но, как и Сигрид, не приближались к котлу, не задавали вопросов. Просто смотрели.

Я вернулась к работе.

Когда стемнело, над входом в дом зажгли факел. Но его света не хватало, чтобы осветить весь двор, и женщины начали расходиться. Я осталась рядом с остывшим котлом, на дне которого темнела серая вязкая масса с вкраплениями золы.

Ингвильд весь день крутилась рядом со мной, выполняя роль моего ассистента, а сейчас сидела на перевёрнутом корыте.

— Ты сегодня много говорила, — зевнула она. — Я устала слушать.

— А я устала говорить, — проворчала я и пошла в дом, чувствуя себя выжатой до предела.

Той ночью я долго ворочалась, снова и снова прокручивая в голове минувший день. Как женщины спорили, как уходили, и даже те, кто остался до конца, мне не верили. Но я надеялась, что однажды всё же смогу до них достучаться. Пусть с первого раза не вышло, но я не оставлю попыток.

Однако всё оказалось совсем не так радужно, как я представляла.

В первом доме, куда мы заглянули на следующий день, на крыльцо вышла знакомая краснолицая женщина. Её звали Това. Она даже слушать не стала, только бросила хмуро:

— Уходи, маргигр, мне не нужно твоё колдовство.

И захлопнула дверь.

Я не стала удерживать. Лишь мазнула взглядом по косяку, на котором появились странные знаки. В прошлый раз их там не было.

— Это турс, — прошептала Ингвильд. — Защита от зла. Това боится.

В доме Унны старуха, которая сидела у входа, загородила проход клюкой и сказала:

— Унна занята. Уходи.

Из дома слышался душераздирающий плач младенца. Так плачут от сильной боли.

Понимая, что рискую, я переступила через клюку, толкнула дверь и вошла.

Внутри было темно и надымленно так, что у меня заслезились глаза. Унна пыталась кормить ребенка, но он выплёвывал грудь и кричал. Она тоже рыдала, только тихо, беззвучно.

— Покажи, — приказала я, не размениваясь на сантименты.

Её руки дрожали, когда она протянула мне малыша.

Ребёнок был бледным, с большим родничком, который пульсировал под тонкой кожей, с явными признаками рахита. Его ножки были насильно выпрямлены и привязаны кожаными ремешками к дощечке. От этого он так надрывно кричал. А я, глядя на него, поняла, что сейчас сама закричу от накатившего гнева.

Выругавшись, начала развязывать путы.

— Стой, маргигр! — Унна тут же попыталась вырвать младенца, но я грубо оттолкнула её, так, что она едва не упала на пол. — Что ты делаешь?

— Спасаю твоего сына, глупая женщина! Или хочешь, чтобы он умер в этих оковах?

— Но моя бабка так делала! И её бабка! Ты не смеешь...

— Твоя бабка хоронила детей с кривыми ногами, — отрезала я. — А я хочу его спасти!

Унна замерла, её лицо исказилось. Страх, надежда и недоверие сменяли друг друга, как волны во время шторма. Я же продолжила развязывать малыша.

Действовала осторожно, чтобы не причинить ему лишнюю боль. Кожаные ремешки были пропитаны жиром, узлы задубели. Ломая ногти, я чудом смогла развязать первый узел. Потом второй. Дощечки со стуком упали на грязный пол.

Малыш вздрогнул, замер на секунду — и вдруг его крик изменился. Он всё ещё плакал, но уже не так отчаянно. Худенькие ножки, освобождённые от плена, задёргались сами собой.

Я погладила его по спинке. С замиранием сердца почувствовала, как дрожит слабое тельце в моих руках, и улыбнулась Унне:

— Видишь? Теперь ему не больно. Он скоро успокоится.

Унна судорожно вздохнула, а потом вдруг рухнула на колени и вцепилась в мой подол.

— Спаси его, маргигр, — прошептала она, глядя на меня полными слёз глазами. — Скажи, ты ведь можешь его спасти?

Я не хотела ей врать. Но и забрать надежду у матери тоже было бы слишком жестоко. Поэтому честно сказала:

— Сделаю всё, что смогу.

Следующие дни превратились для меня в один бесконечный выматывающий бег по кругу.

Я поднималась с восходом, брала Ингвильд, и мы с ней шли в селение. За нами следом тащились мальчишки, обвешанные корзинами, в которых лежали горшки с хвойным отваром и драгоценным мылом. Действительно драгоценным, ведь его было мало, и я собиралась использовать его в исключительных случаях.

В некоторых домах нас даже на порог не пускали. На косяках всё чаще появлялись знаки, вырезанные ножом, и их становилось всё больше. Ингвильд дрожащим голосом поясняла, что это защита от чёрного колдовства.

Гандкённ — вспомнилось мне обвинение Ульфа.

Сам он тоже попался мне на глаза несколько раз. Удивительным образом мы сталкивались с ним возле домов, где были старики или дети. Тех домов, на дверях которых потом появлялись защитные знаки.

Со мной он ни разу не заговорил, лишь бросал мрачный взгляд исподлобья и отворачивался. А однажды я заметила, как он остановил Торстейна и что-то зашептал ему на ухо. Торстейн покачал головой и отошёл. Ульф плюнул в снег и ушёл в другую сторону.

Тогда я не придала этому значения. У меня не было времени на Ульфа. После обхода домов мы готовили новые порции отвара, собирали хвою и мох, резали ивовые ветки. Я до крови кусала губы, вспоминая рахитичных младенцев с ножками, стянутыми берёзовыми лубками. И ждала возвращения Эйрика с хорошим уловом трески.

На пятый день после ухода ярла я очищала кору с оттаявших ивовых ветвей, когда услышала крики.

— Дети балуются? — Рагна, сидевшая рядом за прялкой, прислушалась.

Я тоже так сначала подумала, но крики нарастали, становились громче, в них появились радостные ноты. Кто-то засвистел. Залаяли собаки.

— Вернулись, — спокойно сказала Сигрид.

На секунду прижала руку к груди и поднялась.