Глава 40.

На улице было людно.

Женщины выбегали из домов, на ходу поправляя сползающие платки и одёргивая фартуки. Дети, визжа, лезли под ноги, хватали матерей за юбки, путались в ногах у тех, кто спешил к воротам. Мужчины, оставшиеся в селении, оставляли работу — кто топор, кто рыболовную снасть — и, не сговариваясь, направлялись туда же.

Я двинулась за ними, стараясь держаться чуть поодаль.

Ворота распахнули настежь. Сторож, старый Эйнар, стоял сбоку и улыбался в бороду. Я протиснулась мимо него и оказалась на тропе, ведущей к берегу.

Вдалеке, на серой глади залива, темнели три шестивесельные лодки с прямыми парусами, приспущенными для манёвра. Две уже подходили к берегу, медленно разворачиваясь носом к гальке. Третья только показалась из-за мыса. Её парус ещё надувался ветром, белея на фоне низких туч.

Сердце забилось чаще, застучало набатом в висках. Я мысленно обругала себя: с чего бы мне волноваться? Не с чего!

Но сердце не унималось. Оно трепыхалось, как пойманная птица, и я ничего не могла с этим сделать.

Люди обгоняли меня, бежали вперёд, расталкивая друг друга локтями. Я нарочно плелась позади, прячась за чужими спинами. Не хотела привлекать внимание. Не хотела, чтобы кто-то, оглянувшись, подумал, будто я здесь не из праздного любопытства, а потому что… жду. Потому что сердце уже всё решило за меня, хотя голова ещё сопротивлялась.

Когда первые лодки ткнулись носами в гальку, я, огибая толпу, свернула к большому валуну, нависающему над берегом. Притаилась за ним, прижавшись к холодной поверхности, и выглянула из-за края — так, чтобы меня не заметили с моря.

Первая лодка оказалась чужой. Я не узнала ни одного из мужчин, которые, спрыгивая в ледяную воду, тянули судно на берег, перекрикиваясь хриплыми голосами. Женщины бросились к ним. Принялись обнимать, целовать, гладить по спутанным бородам. Кто-то даже заплакал, уткнувшись мужу в плечо.

Вторая лодка была нашей. Я узнала Торда — он первым перемахнул через борт, даже не глядя, куда ступает, и приземлился прямо в воду по пояс.

За ним, тяжело переваливаясь через планшир, выбрался Бьярни — хмурый, осунувшийся, но живой. К нему, расталкивая толпу, подбежала Рагна. Я и не знала, что они муж и жена. Но сейчас, глядя, как она обхватывает его за шею, а он, не стесняясь чужих взглядов, прижимает её к своей мокрой груди, это стало для меня очевидным.

Я наблюдала за ними — и в груди разливалась тоска. Глупая, ничем не объяснимая, от которой хотелось то ли плакать, то ли отвернуться. Я отвернулась.

И увидела Гуннхильд.

Она держалась в стороне от других, боком ко мне. Прямая, с высоко поднятой головой. В вышитом сарафане, с наброшенным на плечи, как королевская мантия, скёльком. Её волосы были заплетены в тугую косу, конец которой лежал на груди.

Я проследила за её взглядом. Гуннхильд, кусая губы, не сводила глаз с третьей лодки. Той самой, что медленно подходила к берегу.

Моё дыхание стало тихим, почти незаметным.

Я боялась выдохнуть громко — вдруг она обернётся и заметит меня. А мне не хотелось, чтобы Гуннхильд, бросив случайный взгляд, догадалась, почему я сюда пришла и почему, как она, не могу отвернуться от третьей лодки.

Лодка ткнулась носом в берег, проскрежетав килем по гальке. Мужчины, держась за борта, спрыгнули в воду, чтобы судно не перевернулось, и замерли по колено в ледяной воде, удерживая его на месте.

Кто-то бросил якорь — большой камень на толстой верёвке, — и тот глухо шлёпнулся на дно. Кто-то подставил плечо под носовую часть, помогая вытащить лодку на сушу.

Эйрик вышел последним.

Он перекинул ногу через борт, не глядя, и спрыгнул в воду, подняв фонтан брызг. Не оглядываясь, никого не дожидаясь, зашагал к берегу — широко, размашисто, будто вода ему не мешала. Скёльк на нём промок насквозь, волосы, выбившиеся из-под ремешка, спутались в колтуны, на щеке темнела полоса грязи — то ли дёготь, которым смолили лодки, то ли засохшая кровь.

Ярл выглядел осунувшимся. Даже постаревшим за эти дни. Но шёл прямо, не сгибая спины, и люди расступались перед ним, как перед ножом, рассекающим ткань.

Гуннхильд сделала шаг вперёд.

Я видела, как она приоткрыла губы, чтобы окликнуть его. Как протянула руки, чтобы обнять.

Но он прошёл мимо.

Его взгляд, скользя по берегу, ощупывал толпу — быстро, жадно, будто он кого-то искал и боялся пропустить. Шарил по людям, столпившимся у кромки воды. По женщинам, обнимающим своих мужчин. По детям, бегающим вокруг ног.

Гуннхильд замерла. Её руки упали вдоль тела. Она не обернулась, не окликнула, не побежала за ним. Только тело её напряглось, как перед прыжком, и лицо стало белым.

Кого он искал?

Я боялась, что знаю ответ. И потому ещё плотнее вжалась в камень, за которым укрылась. Втянула голову в плечи.

Не хотела, чтобы он меня нашёл. Не хотела, чтобы он думал, будто я тут ради него.

Но он всё равно увидел. А может, почуял нутром — как дикий зверь чует добычу.

Его взгляд на миг задержался на валуне, за которым я пряталась, и остановился.

Наши глаза встретились.

Я не могла шевельнуться. Не могла отвести взгляд, хотя всё внутри кричало, что надо спрятаться, отвернуться, сделать вид, что я тут случайно.

Сердце колотилось так сильно, что я слышала его удары в ушах — глухие, тяжёлые, заполнившие собой весь мир. Ладони вспотели. В горле пересохло, будто я наглоталась песка.

А он застыл в двадцати шагах от меня. Мокрый, грязный, уставший до черноты под глазами. И не мигая пожирал меня взглядом.

Секунду. Две. Пять.

По его лицу, спокойному и непроницаемому, нельзя было ничего прочитать. Но глаза — тёмные, глубокие, с каким-то странным, незнакомым мне блеском — не отпускали. Казалось, он видит меня впервые. Или боится, что я исчезну, если моргнёт.

Моё тело двинулось раньше, чем голова успела принять решение.

Я сделала шаг к нему. Не отдавая себе отчёта, вышла из тени и замерла, чувствуя, как ветер треплет одежду.