Глава 45.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к грубо отёсанному косяку. Меч в потёртых ножнах тяжело оттягивал пояс, топор покоился на перевязи, а полы подбитой мехом одежды чуть заметно качнулись, словно он только что замер на полушаге.

Взгляд его был устремлён не на Хольмгейра и даже не на Сигрид, поднявшуюся навстречу сыну.

На меня.

Однако меня он не видел.

Судя по взгляду, ярл был уже далеко. Там, откуда пришёл раненый Хольмгейр. И в мыслях уже гнался за теми, кто посмел ступить на его землю с оружием.

Ему не нужны были слова, достаточно знака, что с раненым всё хорошо и он в надёжных руках. Поэтому я не стала ничего говорить. Просто кивнула — скупо, как и все они тут. А потом отвернулась к Хольмгейру и сделала вид, что поправляю ему повязку, которая и так была идеальной.

Кожей чувствовала, что Эйрик ещё стоит. Его взгляд, отрешённый, невидящий, сверлил мне затылок. Это длилось всего пару мгновений, но за эти мгновения я в кровь искусала губы, запрещая себе оборачиваться.

Наконец взгляд исчез. Я услышала, как Эйрик сказал что-то — резко, отрывисто, по-военному, а затем хлопнула дверь.

Он ушёл, так ничего мне и не сказав.

Я медленно выдохнула, со свистом выпуская из лёгких воздух. И в тот же миг обнаружила, что Хольмгейр обмяк у меня на руках.

— Эй! — я пыталась удержать его, вцепившись в грязную, пропотевшую ткань рубахи. — Эй, ты! Ингвильд!

Но он был слишком тяжёлым, будто мешок с песком.

Девочка вскинулась на мой крик, подлетела с другой стороны. Неловко, путаясь в подоле, подхватила его под спину.

— Что с ним⁈ — к нам шагнула встревоженная Сигрид. — Он умер?

— Живой, — пробурчала я, осторожно опуская мужчину на нары. — Отходняк после боли. Ничего, полежит и очнётся.

Мы устроили его поудобнее — как сумели. Подсунули под голову оставленный кем-то скёльк. Я накрыла его сверху вторым скёльком, зачем-то поправила край, одёрнула — хотя он всё равно не видел. Проверила пульс. Пальцы мои, чуть дрожа, легли на его шею, нащупали ровные удары.

— А говорил, мужчины не кричат, — хмыкнула я уже для себя, шёпотом, чтобы разогнать напряжение. — Ну конечно, мужчины молча в обморок падают.

И, обессиленная, откинулась назад. Села на пятки, прислонившись спиной к стоящей рядом лавке.

Сердце колотилось тревожно и глухо. Я не могла понять — от чего. От взгляда Эйрика? От того, что он ушёл молча? Или от того, как смотрел — холодно, без вчерашнего жара, от которого подкашивались колени?

Но он доверил мне жизнь этого человека. Сказал ему, что я вёльва. Врачевательница.

Эйрик не тот человек, кто стал бы бросаться такими словами. А значит, ему доложили обо всём, что я делала в его отсутствие.

Рядом со мной села Ингвильд. Положила голову мне на плечо. Я обняла её машинально, ни слова не говоря. Погладила по голове. А потом поднялась, потому что дела не ждали.

Хольмгейр проснулся сам, часа через три.

За это время я успела помочь с разделкой вчерашнего улова и набрать несколько корзин тресковой печени. К нам присоединились Унна, которой я пообещала сделать лекарство для её ребенка, и Ангерд. Вместе мы ловко освободили печень от желчи, обмыли и нарезали кусками. А потом разложили по горшкам и поставили прямо в снег, загородив от собак.

— И что теперь? — спросила Унна, вытирая пальцы об одежду.

Я не стала комментировать её жест, тем более что Ангерд в это время мыла руки с мылом, как я учила. Она вообще теперь всегда носила на поясе небольшой горшочек мыла вместе с ключами.

— Теперь будем ждать и молиться, чтобы холод заставил печень отдать нам жир, — сказала я, надеясь, что такое объяснение удовлетворит женщин.

Вернувшись в дом, увидела, что Хольмгейр ворочается и стонет сквозь зубы. Подняла его, сменила повязку. Шов был кривой, грубый, красный, но чистый, без гноя. Только в местах проколов кожа чуть-чуть воспалилась. Я обработала её единственным антисептиком, который был мне доступен, и снова забинтовала.

— Шрам останется, — вздохнула с сожалением. — Некрасивый.

Хольмгейр пошевелил плечом, скривился, но промолчал, только глянул на потолок. На почерневшие от копоти балки, на серые разводы от дыма и куски мха, шевелящиеся в углах от гуляющих сквозняков.

Губы его дрожали.

— А мой дом сгорел, — сказал он глухо, без выражения. — Я видел дым, когда уходил. Весь хутор горел. И людей не слышно было.

Я не нашла, что на это ответить. Просто положила ему руку на здоровое плечо и пожала.

Он поднял на меня воспалённые, абсолютно сухие глаза — и не заплакал. Только сглотнул тяжело и отвернулся к стене.

Остаток дня прошёл в напряжении. Тягучем, невыносимом, как ожидание бури.

Мужчин не было, они отправились проверять укрепления. Те, кто не смог пойти из-за возраста, слабости или увечий, разбрелись по углам. Женщины сгрудились вокруг очага и шептались, поглядывая на дверь. Я слышала обрывки фраз — «плохи дела», «не к добру», «поделом, нечего было на юг уходить».

Никто из них не знал, что происходит за стенами дома, а уж селения — и подавно. Они могли лишь гадать да перебирать слухи. И готовиться к худшему.

Сколько мы так просидели — не знаю. Может, час. Может, три.

Чадящий китовый жир в плошках давно догорел, его не добавляли в целях экономии. Длинный дом освещали лишь отблески огня в очаге.

В наступающих сумерках начали возвращаться мужчины. Я села ближе к дверям так, чтобы видеть каждого, кто войдёт.

Торд, Торстейн, Асбьёрн, Бьярни, ещё десяток мужчин. Все напряжённые, мрачные. Будто дела ещё хуже, чем они думали.

Не проронив ни единого звука, они сели за стол, подождали, пока женщины подадут похлёбку из свежей трески, так же молча, как на похоронах, поели. И лишь после этого заговорил Бьярни — самый старший из них:

— Темно уже, — донеслось до меня. — Ярла нет.