Глава 46.

Они начали обсуждать, что могло заставить Эйрика задержаться. Ярл ушёл с сильными воинами, и сам он опытный тактик. В драку с превосходящим противником не полезет, скорее затаится и устроит засаду. Может, он сам в засаду попал? Нет, исключено, с ним Видар и Брюньяр — они нюхом чуют ловушки.

Я ловила каждое слово, всматривалась в красный, пульсирующий свет очага, а тревога во мне продолжала расти. Пока не застряла в груди холодным клинком, причиняющим боль от каждого вздоха.

Тогда, поддаваясь отчаянию, я нащупала тёльр и сжала.

— Пожалуйста, — прошептала по-русски, — пожалуйста, пусть он вернётся живым и здоровым!

Я не знала, к кому обращаюсь. Да и не задумывалась об этом. Но постаралась вложить в слова всю свою веру в хороший исход.

Мне показалось, что камешек потеплел. А может, он просто нагрелся от моей ладони.

Вскоре мужчины начали расходиться. Я слышала, как Бьярни даёт указания: пятеро в караул, усилить дозор на воротах и у дальней стены, примыкающей к лесу. Ещё пятеро — сменят их, когда догорит боевая свеча.

Он достал эту свечу из деревянной коробки на полке у входа. Я знала, что их сделали из жира, вытопленного из головы кашалота, и горели они ровно, без копоти, а главное — с неизменной скоростью. Обычные лампы, заправленные ворванью, чадили и выгорали неравномерно, но свечи… свечи были драгоценностью, которую берегли для особых случаев.

— Ты уверен, что её хватит на всю ночь? — спросил кто-то из мужчин.

— На шесть стундов, — ответил Бьярни. — Я сам ставил метки. Как догорит — меняем дозорных. Третий раз меняемся на рассвете.

Я слишком внимательно следила за ними и не заметила, как ко мне приблизилась Рагна. Она постояла, осуждающе глядя на нас с Ингвильд, сжавшихся на лавке у входа. Поцокала языком и вдруг тихо сказала:

— Раннвейг! Иди спать. И девчонку забирай, нечего ей тут сидеть.

Я вздрогнула, отмирая, и медленно перевела взгляд на неё. Только сейчас поняла, что сижу в одном положении уже долгое время и что у меня затекли все мышцы. Но всё равно упрямо покачала головой:

— Я буду ждать ярла.

— Тьфу, горемычная! — Рагна сплюнула в сердцах. — Не придёт он ночью, не жди. Затаился где-то.

— Почему не придёт? — я вновь ощутила укол леденящего страха.

— Факел зажечь нельзя, сразу врагам себя выдашь, а без факела в расщелину свалишься. Всё, иди спать. Если что случится, проснёшься.

В её словах был здравый смысл. Как ни хотелось мне сторожить Эйрика у дверей, я поднялась. На ватных от долгой неподвижности ногах двинулась в глубь дома, к своим нарам, упала на них и свернулась, подтянув колени к груди. Но уснуть не смогла.

Утром ничего не изменилось. Только лица мужчин с каждым часом становились всё суровее, всё мрачнее их взгляды, да всё тише женские шепотки.

На лице Сигрид, таком же бесстрастном, как и у её сына, углубились морщины. Я поняла, что хусфрейя, как и я, всю ночь не спала. Но она ничего мне не говорила, и я тоже не стала к ней подходить.

Мы с Ингвильд натаскали ледяной воды из колодца, вымыли всю посуду, потом перемыли заново, начистили кореньев, перебрали сушёные травы. Я работала механически, не думая — руки делали привычное, а голова была пустой, ватной, тяжёлой.

Но мысли всё равно прорывались. Сквозь тревогу и пустоту, сквозь запах дыма, въевшийся в одежду.

Где Эйрик? Почему его так долго нет? А вдруг он ранен и лежит, истекая кровью? Вдруг ждёт помощи?

Я гнала от себя эти мысли, но они возвращались. Кусала губы, чтобы не заплакать. Потому что здесь не плакал никто, даже Ингвильд. Она хмурила тонкие бровки, шмыгала носом, но её глаза оставались сухими. А мне хотелось кричать!

От страха за Эйрика, от ярости и бессилия.

От того, что я ничего не могу изменить.

Бьярни сказал, ярл приказал охранять селение. Значит, никто из мужчин не сдвинется с места. Потому что если погибнут те пятеро, ушедшие с ярлом, их будет кем заменить. И даже ярлу найдётся замена. А если погибнет селение… То заменять будет некого и некем.

Самым страшным в этом мире была не смерть. Эти люди с детства привыкли видеть её каждый день, и она их давно не пугала. Они воспринимали её как естественную часть своей жизни. Самым страшным для них было другое: потерять дом, скотину, запасы еды и свободу.

Последнее было хуже всего.

После полудня Рагна вышла во двор. Я подошла к ней и встала рядом, убирая за ухо выбившуюся прядь.

— Чуешь? — спросила она и прищурилась, глядя на юг.

Приложила ладонь козырьком ко лбу, будто всматривалась в морскую даль, ища парус.

Я проследила за её взглядом.

Над холмами висели сизые тучи. Густые, тяжёлые, они стелились по склонам плотным туманом, в котором тонули редкие деревца.

— Чуешь? — повторила Рагна.

Я втянула носом сырой, холодный воздух. Дым, рыба, горящая ворвань, пот, чеснок — привычные запахи, к которым моё обоняние давно приспособилось. Ничего нового.

— Нет, — я покачала головой.

— Это огонь, — она кивнула на юг, туда, где стелилась сизая пелена. — Южный хутор горит.

Я замерла. Вслушалась так, что зазвенело в ушах. Но услышала лишь лай собак.

К вечеру небо на юге стало багровым. Сигрид велела не зажигать огня в очаге — экономить, мало ли что. Мы сидели в темноте, прислушиваясь к каждому шороху.

Женщины не говорили друг с другом, не делились страхами. Но я слышала, как в темноте что-то бряцает. А потом Ингвильд сунула мне в руку нож.

— Зачем это? — я удивлённо глянула на неё.

— Спрячь! — шепнула девочка и показала второй нож, который засунула себе за обмотку обуви. — Если на нас нападут, будет чем отбиваться. Или убить себя.

— Убить?! — это слово вырвалось громче, чем я хотела.

Со всех сторон на меня смотрели молчаливые, полные суровой обречённости взгляды.

— Да, — сказала хусфрейя, выпрямляясь на своих нарах. В её руке тускло блеснуло широкое лезвие. — Лучше смерть, чем судьба рабыни.