Глава 47.

— Лучше смерть, чем судьба рабыни, — прозвучали голоса других женщин.

Глухо, нестройно, но с такой фанатичной решимостью, что я вздрогнула и инстинктивно разжала пальцы. Нож с глухим стуком упал мне под ноги.

Смерть? Рабство? Нет, я к такому ещё не готова! Я ещё не успела пожить!

Я открыла рот, чтобы это сказать, но в последний момент передумала. Они не поймут. Просто встала, закуталась в скёльк и вышла из дома.

Меня никто не остановил, никто не пошёл за мной. Даже Ингвильд. А я не звала — мне хотелось побыть одной.

Небо на западе ещё светилось бледной пепельной полосой. А на юге пылало красным. Я замерла на крыльце, не зная, куда идти. Теперь это мой единственный дом, а эти люди — моя семья. В целом мире не было другого угла, где я могла бы приткнуться, и других людей, о которых я стала бы переживать…

Странный звук заставил меня вздрогнуть.

Я подняла голову.

Шаги? Нет, много шагов. Тяжёлых, усталых, шаркающих. В обычное время я бы их не услышала. Но сейчас, в этой гулкой и одновременно глухой тишине, они были неестественно громкими.

И доносились со стороны ворот.

— Идут! — крикнул кто-то на улице. — Ярл идёт!

За моей спиной скрипнула дверь — кто-то вышел из дома. Но я уже не видела кто, потому что неслась со всех ног к воротам. Где-то по пути с моих плеч соскользнул тяжёлый скёльк, я остановилась, чтобы его подобрать, а когда повернулась к воротам, то замерла, потрясённая зрелищем.

Ворота были распахнуты настежь. Внутрь колонной входили люди.

Не бежали, не торопились, не звали на помощь. Шли медленно, как в полусне. Женщины в грязных платках, с пустыми, ничего не выражающими лицами. Старики, опирающиеся на палки, согнутые, словно под тяжестью невидимого груза. Дети, прижимающиеся к юбкам и не плачущие. Уже выплакали всё по дороге — и слёз не осталось.

Кого-то вели под руки, поддерживая. Кого-то несли на самодельных носилках. Раненые не стонали. Лежали молча, не открывая глаз, и это молчание было страшнее стонов.

Среди них я увидела Эйрика.

Он шёл позади процессии, не глядя по сторонам. Лицо его было замкнутым, мрачным, одежда — в брызгах крови, уже засохшей и потемневшей на воздухе, волосы спутались в колтуны.

За ним — мужчины, с которыми он ушёл прошлым утром. У всех такие же лица, как у него. Усталые, злые, пустые. И все заляпаны кровью, но не своей, а чужой.

— Плохо дело.

Голос Сигрид прозвучал неожиданно и очень близко. Я не заметила, как она подошла вместе с другими женщинами из дома. А хусфрейя уже окидывала взглядом процессию, подсчитывая и оценивая беглецов.

— Много детей и женщин, — проворчала она. — Много раненых. Много ртов.

Я не ответила. Поспешила к колонне, ступая по мокрой, раскисшей земле. Приблизилась к первым носилкам и вскрикнула, едва успев зажать рот. Ощутила, как к горлу подкатывает тошнота, но не смогла заставить себя сдвинуться с места.

Носилки пронесли мимо меня.

В них лежал парень. Молодой, совсем мальчишка, не старше Кетиля. Лицо было залито кровью.

Клинок, которым его ударили, скользнул по черепу. Не пробил кость, но рассек кожу от брови до самого затылка. Края раны расходились, обнажая белую массу — подкожную клетчатку, а может, и кость.

У второго из груди торчал обломок копья — под углом, который не оставлял надежды. Парень дышал хрипло, с присвистом, с бульканьем — лёгкое было задето, если не пробито насквозь. Кровь пузырилась у него на губах, тонкой струйкой стекая по подбородку. Он смотрел в небо пустым, невидящим взглядом.

Третий был без сознания, его голова моталась в такт шагам. Рука висела бессильной плетью — перебита выше локтя, кость торчала наружу. Белая, острая, страшная.

Носилки несли и несли. Казалось, им не будет конца. Их сопровождал запах крови, и кроме этого запаха я не чувствовала уже ничего.

— В дом, — услышала я чей-то голос — командный, сухой, и поняла, что это мой собственный. — Всех раненых несите в дом ярла. К очагу. Живо.

А потом сама бросилась к дому, на ходу выкрикивая указания:

— Ингвильд! Воду в котёл. Много воды. Кипяток. Бегом!

Она сорвалась с места, придерживая юбки обеими руками, даже не спросила зачем.

— Рагна! Чистые тряпки. Всё, что есть. И мою корзину!

Рагна кивнула, исчезла в доме, пригибаясь под низкой притолокой.

— Гудрун! Ивовый отвар! Тот, что мы делали на прошлой неделе. Он в горшках у дальней стены, под скамьёй. Всё сюда.

Никто не возразил. Но я не обратила на это внимания. Мне некогда было ни спрашивать, ни удивляться.

Сигрид вошла в дом последней, вслед за носилками. Встала в стороне, наблюдая, как я оглядываюсь в поисках места, где можно положить раненых, чтобы было светло и тепло.

— Столы! — сообразила я. — Освобождайте столы! Зажгите больше ламп!

Ни слова не говоря, хусфрейя первой смахнула посуду на пол. Я поймала её взгляд, кивнула благодарно и тут же забыла о ней, погрузившись в работу.

Сначала те, кому можно быстро помочь, — всплывали в мозгу принципы сортировки. Потом — тяжёлые. Потом — безнадёжные.

— Сначала его, — указала на парня с раной на голове.

Взяла чистую тряпку, промокнула кровь, раздвинула волосы, осмотрела голову.

Парень закричал, дёрнулся всем телом, попытался сесть и забился. Его тут же прижали к столу незнакомые мужчины. Должно быть, те, кто его нёс.

— Крови много, но кость цела, — сказала я, хотя не была уверена в этом.

Череп — это вам не плечо. Без рентгена не определишь, трещина есть или нет. Но я постаралась не думать об этом. Быстро смыла кровь слабым раствором щелочи, наложила швы, не заботясь об их красоте, забинтовала и приказала дать парню ивовый отвар. Пусть не сразу, но напиток подействует и немного притупит боль.