Глава 48.

Вторым был парень с перебитой рукой. Он смотрел на меня мутным, ничего не выражающим взглядом.

— Пить, — попросил, с трудом шевеля распухшими, растрескавшимися до крови губами. — Пить… Пожалуйста…

— Ему тоже ивовый отвар. Найдите мне прямые палки и верёвку. Такие, как на лубки для детей. Только больше!

Никто не задал вопросов. Никто не спросил зачем. Но я услышала топот ног.

Гудрун поднесла плошку к губам раненого. Он выпил с жадностью, захлёбываясь и морщась от горечи.

Я же взялась за руку выше перелома, чувствуя, как кости хрустят и двигаются под пальцами. Велела Эйрику держать ниже — за запястье, не за ладонь. Потянула, напрягая все силы, до скрипа в зубах.

Парень заорал так пронзительно, что у меня заложило уши. Выгнулся дугой, едва не сбросив мужчин, которые его держали. Забился, пытаясь вырваться и катаясь по столу.

— Держите! — закричала я, чувствуя, как срывается голос. — Крепче держите!

— Чтоб ты сдохла, вёльва! — хрипел он, пока я продолжала вправлять ему перелом. — Чтоб твои духи сожрали тебя изнутри! Чтоб ты!

Я не отвечала. Только работала. Стиснув зубы до скрежета, не обращая внимания на его проклятия, на всхлипы женщин, на гулкий стук собственного сердца.

Кость с трудом, но встала на место. Я приложила лубки — две ровные щепки, принесённые кем-то (я даже не знала кем). Обработала рану щёлоком, замотала чистой тканью.

— Не двигать, — сказала, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Совсем не двигать. Месяц. Не меньше.

Парень не ответил — он уже потерял сознание, голова свесилась набок.

— Следующий.

Их оказалось много. С лёгкими ранами и не очень. С первыми я могла справиться, со вторыми — пыталась, не особо рассчитывая на успех. А потом пришла очередь тяжёлых, и на стол положили мужчину с обломком копья в груди. Я глянула на него — и всё внутри оборвалось.

Такую рану здесь не вылечить. Даже в моём мире, с капельницами, с кислородом, с операционной и целой бригадой хирургов — и то не всегда. Но я не могла вот так, без борьбы, списать его со счетов.

Мужчина дышал неровно, со всхрипами, но всё же дышал — значит, живой. И пульс тоже был, хотя очень слабый, нитевидный. Я тронула его за плечо, позвала. В ответ — никакой реакции.

В голове пронеслось со скоростью пули: «Вытащу обломок — он умрёт. Не вытащу — тоже умрёт. Выбора нет, а время уходит. Давай, Марго, ты же врач! Принимай решение!»

— Гудрун, Рагна, — заговорила я глухо, не поднимая головы, чтобы никто не видел, что я сомневаюсь, — готовьте тряпки. Много. Скручивайте, как я показывала. Зажимать будем сразу. Ингвильд, держи иглу и нить наготове. Подашь, как я прикажу.

Выдохнув, я обратилась к тому, кто стоял у торца стола:

— Сейчас я зажму рану, а вы тащите копьё. Не дёргайте, ровно. Раз, два, три — потянули!

Мужчина, на чьё лицо я даже не взглянула, молча послушался. Обхватил обломок двумя руками, потянул ровно, без рывка, напрягая жилы на предплечьях.

Раненый заорал. Голос был диким, нечеловеческим, будто кричал зверь в капкане. Из раны хлынула кровь, густая и вязкая.

— Держите его! — крикнула я, изо всех сил вдавливая самодельные тампоны в живое, горячее мясо, стараясь закрыть отверстие, чтобы воздух не шёл в грудь. — Ещё тряпки! Живо! Иглу!

Ингвильд подбежала, трясущимися руками сунула мне плошку с кипящей водой. Обжигая пальцы, я выхватила из воды иглу с уже вдетой нитью. От нервозности уколола себя, но даже не заметила боли.

— Держите края, — я показала как.

Кожа была скользкая, мокрая, но тёплая и живая.

Мужчина повиновался, сжал рану. Наши пальцы соприкоснулись, но я не обратила внимания. Воткнула иглу, она вошла в мясо с глухим, тошнотворным сопротивлением. Раненый дёрнулся, закричал снова — хрипло, обессиленно.

— Терпи. Дыши реже, — процедила я, сосредоточенно проталкивая иглу, чувствуя, как нить режет край раны. — Будешь кричать — захлебнёшься. Держите его. Крепче.

Остальные мужчины навалились на его плечи, на ноги, на бёдра. Кто-то держал беднягу за голову, прижимая к столу. Я шила быстро, как умела. Стежок за стежком, стягивая края, затягивая узлы. Кровь выступала по шву, пальцы скользили, но я не останавливалась.

Это была отчаянная гонка со смертью, в которой я уже проиграла. Но даже зная это, я не могла позволить себе отступить. Не могла отойти от стола, махнуть рукой и сказать: «Не жилец»...

— Что делает эта гандкённ? — раздался голос, который я не ожидала услышать. — Это против законов. Пусть мужчины лечат мужчин!

Ульф?

Я не обернулась. Только на миг подняла голову и встретилась с глазами ярла. Это Эйрик стоял у стола. Это он вынул копьё и он помогал мне сейчас держать края раны.

— Молчи, Ульф! — неожиданно рявкнул Бьярни, стоявший у входа. — Она не гандкённ, а вёльва! И она делает то, что может. Или ты можешь сделать лучше?

Рыжебородый сплюнул ругательство, но замолчал. Эйрик не сказал ни слова, даже не глянул в их сторону — он продолжал смотреть на меня. Я чувствовала этот взгляд, даже когда вновь опустила голову и продолжила накладывать швы.

Закончила на пятом стежке. Завязала узел. Поняла, что не смогу взять в руки нож, — он просто выскользнет из мокрых от крови, негнущихся пальцев. Глухо сказала:

— Отрежьте.

И отступила на шаг.

Эйрик понял, перерезал остаток нити своим ножом.

Раненый уже не кричал — только тяжело дышал, открыв рот. Мутными, ничего не видящими глазами смотрел в потолок.

Я обратилась к Рагне:

— Перевяжите его. Как можно плотнее. Кровь сама остановится.

— Дать ему ивовый отвар? — спросила она, глядя на меня со странным выражением.

В её глазах смешались и уважение перед чем-то, что было недоступно её разуму, и опаска перед ним же.

— Нет, — я устало вздохнула. — Смочите ему губы. Пить нельзя. И молитесь, чтобы он выжил.

Это всё, что я могла.