Глава 49.

Вокруг сновали люди — женщины меняли повязки, мужчины уносили тех, кто уже не нуждался в моём внимании. А я смотрела прямо перед собой и ничего не видела. Мне казалось, что я плыву, качаясь на тёмных волнах…

— Раннвейг.

Голос Рагны выдернул меня из оцепенения.

Я вздрогнула, поднимая взгляд.

На столе передо мной уже лежал человек. Он был без сознания, его рубаха намокла от крови и стала тяжелой. Я машинально приподняла её край и застыла, чувствуя, как меня душат слёзы.

Рана была в животе.

Неглубокая, но длинная, от рёбер до таза. Кишки не вывалились, но я видела — лезвие меча повредило что-то внутри. Кровь была тёмной, почти чёрной, и всё ещё продолжала сочиться.

Такую рану не зашить. Не с моим счастьем.

Чтобы понять это, мне хватило одного взгляда. Я ничего не могла сделать. Ни зашить, ни перевязать, ни заговорить, ни отмолить.

И потому просто стояла, глядя на него, а по моим щекам текли слёзы.

— Раннвейг… — испуганно пропищала Ингвильд откуда-то сбоку. — Он…

— Да, — сказала я.

И отвернулась.

Села на лавку у очага, тяжело, как старая бабка. Разве что не кряхтела. Вытерла пальцы о фартук — грязный, в потёках крови и дёгтя. К уже существующим пятнам прибавились новые, но мне было уже всё равно.

На меня навалилась чудовищная усталость. И понимание, что я бессильна. Что я лишь песчинка, не способная ничего изменить в мире, где жизнь обрывается одним щелчком пальцев…

В доме шумели. Кто-то кричал, кто-то стонал, кто-то молился богам — я слышала имена Одина, Тора, Фрейра, просьбы о пощаде, обещания жертв. Дети плакали в углу, прижимались к матерям, затыкая рты кулаками.

Сквозь этот шум, сквозь гул и стоны я услышала шаги. Уверенные, неспешные.

— Раннвейг.

Я равнодушно подняла взгляд.

Рядом со мной стоял Эйрик. Смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив голову набок. Лицо его было твёрдым, замкнутым, глаза — тёмными, ничего не выражающими. Усталыми до черноты. До синевы под нижними веками.

— Ты сделала всё, что могла, — сказал он.

— Нет, — я с трудом шевельнула губами. — Не всё. Я могла их спасти, но… не здесь.

Мой голос дрогнул, сорвался. Я самым позорным образом всхлипнула и вытерла нос, с которого уже ручейком капали слёзы.

Эйрик молчал.

— Что, осуждаешь мою слабость? — я глянула на него со смесью отчаяния и гнева. — Пусть. Я не хочу быть сильной, как ты. Не хочу видеть, как умирают те, кого в моём мире можно спасти!

Вряд ли он понял то, что я прокричала. Но внезапно ярл заговорил. Жёстко и холодно, не позволяя мне возразить:

— Ты не вернешься в море, я не позволю. Забудь про свой мир. И ты не слабая. Сегодня ты сражалась с самими валькириями за души моих людей.

Я ещё не успела осознать смысл его слов, а он уже развернулся и пошёл прочь, к двери. По пути обо что-то споткнулся. Замер в проходе, обводя взглядом дом. Раненых на нарах. Женщин, мечущихся между ними с тряпками и плошками. Детей, забившихся в самый дальний угол.

— Работайте, — сказал он негромко.

И вышел в ночь, даже не оглянувшись.

Я осталась сидеть на лавке, глядя на закрытую дверь. Перевела взгляд на свои руки, испачканные в чужой крови, на стол, где лежал умирающий, и… разрыдалась.

Громко, отчаянно, наплевав на чужие взгляды. Мои плечи тряслись, слёзы смешивались с потом и грязью, солью жгли растрескавшуюся кожу губ, стекали по подбородку и падали на руки, прямо в чужую кровь.

Подошла Сигрид. Молча положила руку мне на плечо. Я уткнулась лицом ей в живот и заплакала ещё горше. Казалось, моим слезам не будет конца.

Кто-то сел рядом, кажется Ингвильд. Она прижалась ко мне, тоже шмыгая носом. Сигрид ни слова ей не сказала. Они обе молчали, терпеливо давая мне выплакать мою боль.

А за стенами в небе полыхало алое зарево.

…В ту ночь никто из нас не уснул. Я упала только под утро, от усталости не чувствуя ни рук, ни ног. Даже не помню, как это случилось. Просто в какой-то момент обнаружила, что сплю за столом, положив голову на руки.

Кто-то заботливо укрыл меня шкурой. Рядом стояла кружка.

Я несколько минут бездумно смотрела на эту кружку. Потом подняла голову и осмотрелась.

В доме было тихо. Но тишина стояла особенная — неприятная, вязкая. Будто даже стены затаили дыхание.

Рядом, на полу, сидела Ингвильд. Она привалилась головой к моим коленям и спала, по-детски раскрыв рот. Лицо у неё было бледным, под глазами залегли тени.

Я не стала её будить.

Осторожно, стараясь не скрипеть, оперла девочку спиной на ножку стола и поднялась.

Глаза у меня слипались, веки были словно налиты свинцом. Шея затекла, мышцы ныли, спина не разгибалась, но я двинулась в сторону нар и сдвинутых столов, на которых лежали раненые.

Угли в очаге едва тлели. Лампы погасли — масло закончилось. Кто-то зажёг лучину, и она одиноко чадила у входа, распространяя вокруг себя жёлтое, неверное сияние.

У очага сидела Рагна. Её голова свесилась набок, глаза были закрыты, руки безвольно лежали на коленях. Наверное, тоже уснула. Рядом с ней стояла пустая плошка.

Гудрун не было. Сигрид тоже.

Сделав несколько осторожных шагов, я подошла к первому раненому.

Парень с травмой головы. Приложила пальцы к его шее — пульс был ровным, хорошего наполнения. Дыхание спокойное, без хрипов.

Я легонько потрясла его за плечо. Он застонал, поморщился, но не проснулся. Значит, не в коме, просто глубокий сон.

— Живой, — прошептала я себе под нос, осматривая повязку.

Она была чистой, ни крови, ни гноя.

Вторым осмотрела парня с перебитой рукой. Пульс у него был частым от боли. Дыхание поверхностное, но ровное. Я проверила лубки — не сместились. Затянула верёвку потуже.

— Рагна, — позвала тихо, — проснись.