Глава 50.

Она вздрогнула, открыла глаза. Посмотрела на меня мутным взглядом, будто не узнавая, зевнула и вдруг резко выпрямилась.

— Чего?

— Завари ивовый отвар покрепче. И дай тем, кто в сознании. И тем, у кого боль сильная. Только не тем, у кого кровь течёт. Поняла? У кого кровь, тем нельзя!

— Поняла, — она поднялась, потянулась, хрустнув спиной.

— Много не давай. По глотку, не больше.

Кивнув, Рагна ушла к очагу, а я двинулась дальше. Остановилась у нар, куда положили мужчину с раной в груди. Села рядом на корточки, прислушалась к его дыханию. Оно было очень тихим, едва уловимым, но без хрипа и свиста.

— Живи, — сказала сказала ему и добавила по-русски: — Ты молодец.

Раненый не ответил. Но его дыхание оставалось ровным.

— Раннвейг.

Голос Сигрид заставил меня обернуться.

Хусфрейя стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку. Одетая, с платком на голове, который сполз набок. Лицо у неё было усталым, но спокойным.

— Иди есть, — сказала она. — Я постерегу.

Я хотела возразить. Сказать, что не голодна, что надо проверить повязки, что ещё не всё сделано. Но язык не слушался.

Сигрид подошла ближе, взяла меня за руку и молча отвела к очагу. Усадила на лавку, сунула в руки плошку с горячей похлёбкой.

— Ешь, — приказала. — Сил нет — больным не поможешь.

Послушно кивнув, я поднесла ложку ко рту, проглотила.

В густом бульоне плавали белые кусочки трески, много кусочков. Думаю, похлёбка была наваристой, но я этого не почувствовала. Мне еда казалась пресной, безвкусной. Я жевала механически, не чувствуя ни голода, ни насыщения. Просто выполняла приказ.

Рядом села Ингвильд. Проснулась, видимо, пока я раненых проверяла. У неё в руках тоже была плошка. Она ела молча, то и дело бросая на меня встревоженный взгляд.

— Это правда? — спросила она наконец.

— Что?

— Что ты хочешь уйти в море? Вернуться к своим…

Я печально хмыкнула, глядя в миску.

Признаться, пару раз меня посетила такая мысль. Ещё в самом начале. Но я быстро отбросила её как неосуществимую, потому что Эйрик выловил меня не у берега, а далеко в море. Я при всём желании не доплыву туда и не найду то место. А утонуть, барахтаясь во льдах у берега, или получить переохлаждение мне совсем не хотелось.

— Нет, — ответила я.

Она не поверила. Я видела по её лицу. Но ничего не сказала.

Мы продолжили есть в тишине.

Я уже закончила и думала пройтись по домам, осмотреть вчерашних беглецов, ведь среди них много детей, младенцев и даже несколько беременных женщин, но меня задержала Рагна. Вид у неё был озабоченный.

— Раннвейг, — сказала она негромко, чтобы не привлекать внимания. — Перевязывать нечем. Старые рубахи, что мы резали на повязки, кончились. У кого-то ещё брать — люди голыми останутся.

Это была меньшая из проблем.

— Грязные бинты не выбрасывай, — сказала я после паузы. — Замочи их в щёлоке. В том, что мы из золы варим. Потом прокипяти и высуши. Будем использовать снова.

На её лице отразилось удивление, но спорить она не стала. Кивнула и, не задавая лишних вопросов, ушла.

Не потому что доверяла мне, а потому что ярл приказал слушать Раннвейг.

Он мне доверял. Он в меня верил. Но почему? Из-за тёльра?

Я не могла понять, что движет этим мужчиной. О чём он думает, глядя на своих людей. Или на меня…

Но знала: он взял на себя ответственность за их жизни, и за мою тоже. В тот миг, когда выловил меня из воды и укрыл своим скёльком, он стал моим ярлом.

Тогда я ещё не могла этого осознать, но теперь, после всего, что здесь случилось. После того, как я увидела его вчера, идущего не во главе, а позади колонны, защищающего тылы несчастных и в общем-то бесполезных людей, оставшихся без крова. После того, как он молча мне помогал, не спрашивая, а разбираюсь ли я вообще в том, что делаю…

После этого всего я осознала одну потрясшую меня вещь.

«Много ртов», — вспомнился вздох хусфрейи.

Она права, много ртов. Мало воинов, мало работников. И много нахлебников на то немногое, что есть у нас. Но ярл их принял, значит, готов делиться. И он не держит рабов, значит, все эти люди свободны.

Глядя на убогое убранство длинного дома, которое теперь придётся делить с чужаками, я вдруг услышала собственный голос.

Не сразу поняла, что он мой. Не сразу почувствовала, что держу руку на тёльре. Но каждое слово отдавалось во мне, словно оттиск печати:

— Я не уйду, Эйрик Сёрдсон. Не потому, что мне некуда идти. А потому, что я сама так решила. Теперь я твоя вёльва и это — мой дом. Я сделаю всё, что могу, чтобы ты стал сильнее…

Рука повисла бессильной плетью.

Не много ли я беру на себя? Не слишком ли ты самоуверенна, Ритка?

Но тут же я отогнала от себя эту мысль: нет, Ритка осталась в прошлом. Я уже не та беззаботная девчонка, которая прогуливала пары по философии и пыталась дать взятку профессору, чтобы получить зачёт. Не та, для которой обёртка значила больше, чем то, что внутри.

Мне пришлось повзрослеть среди этих людей, таких простых и бесхитростных. Они не имеют понятия о многом, о чём знаю я. Зато слова «честь» и «ответственность» для них не пустые звуки.

Я стану одной из них.

Тёльр под рукой нагрелся. Может, от моей кожи, а может, в нём и правда было что-то сакральное. Только вчера оно не особо мне помогло.

Поэтому я убрала руку, заставила себя встать и пошла проверять раненых снова.

Парень со сломанной рукой открыл глаза, когда я подошла. Взгляд у него был мутный.

— Ты… — прошептал он, пытаясь сфокусироваться на мне. — Ты маргигр ярла Сёрдсона?

— Нет, — хмыкнула я, глядя, как он с благоговением смотрит на тёльр. — Я его вёльва.