Глава 51.

К полудню я обошла всех раненых. Проверила повязки, лубки, пульс, дыхание. И наконец вышла на улицу.

Свет ударил в глаза. Я зажмурилась, прикрываясь ладонью.

Солнце стояло высоко, заставляло щуриться. Выпавший за ночь снег успел растаять и превратиться в грязную кашу, которая к вечеру снова замёрзнет. Но воздух всё ещё оставался холодным, с уже привычными запахами человеческого жилья — рыба, кровь, дым...

Я вдохнула его так глубоко, как только смогла. Несмотря ни на что, здесь он был чище, чем в доме. А потом огляделась.

Во дворе кипела привычная жизнь. Женщины таскали вёдра, дрова, корзины с рыбой. Мальчишки чинили сети у сарая, перебирали деревянные поплавки. Мужчины точили боевые топоры и ножи на брусках из песчаника.

Только сегодня лица людей казались мрачнее, чем обычно. И разговоров было не слышно.

Причину я нашла под навесом, с обратной стороны длинного дома. Там лежали три тела, укрытые шкурами. Рядом с каждым был воткнут шест с зажжённой лучиной. От неё в небо тянулся слабый, почти незаметный дымок.

Меня никто не остановил. Я подошла ближе и опустилась на корточки, откинула край шкуры.

Передо мной лежал мальчишка, лет шестнадцать-семнадцать. Бледное, умиротворённое лицо, веснушки на переносице, светлые ресницы, посиневшие губы, застывшие в полуулыбке.

Совсем ребёнок.

В моём мире он бы выжил. Ему бы наложили швы, поставили капельницу, перелили кровь. Он бы лежал в палате, ругался на больничную еду, звонил маме и говорил, что всё нормально. А через месяц забыл бы про свою рану, как страшный сон.

А здесь он ушёл пировать в Вальгаллу, а может в Фолькванг к богине любви…

— Прости, — прошептала я, чувствуя, как сдавливает грудь.

На меня вдруг упала тень.

— Это ты виновата, — раздался злобный голос. — Ты! Хакон напал из-за тебя.

Я опустила шкуру, стараясь не торопиться. Аккуратно её поправила и только тогда обернулась.

Ульф стоял в двух шагах от меня, вжав голову в плечи, сведя рыжие брови к переносице.

От него разило прокисшим элем. Лицо мужчины было красным, распаренным — то ли от мороза, то ли от выпивки. Глаза налились кровью.

— Гандкённ, — процедил он, брызгая слюной. — Она и есть гандкённ! Притягивает беду!

Я не собиралась с ним спорить и что-то доказывать. Тем более пьяному. Каждый по-своему переносит горе, и если Ульф именно так — что ж, я просто уйду и не стану ему мешать. Может, этот мальчик его родственник или близкий знакомый.

Молча поднявшись, я отряхнула колени и пошла прочь.

Но Ульф заступил дорогу. Навис надо мной — тяжёлый, грузный, шире меня в плечах вдвое. Я упёрлась взглядом в его пояс, в пряжку из рога, в ножны с ножом.

— Думаешь, я не понимаю, что происходит? — просипел он с присвистом. — Я всё вижу! Ты, морская тварь, околдовала нашего ярла!

— Отойди, — сказала я ровно.

И сама не узнала свой голос — чужой, плоский.

Ульф не отошёл. Наоборот, шагнул ближе, обдавая несвежим дыханием.

— Ты не наша, — выплюнул мне в лицо, багровея от злобы. — Это проклятые скрёлинги призвали тебя, чтобы украсть наши земли!

С его губ сорвалась капля слюны и попала мне на щёку. Противная, липкая.

Моя рука инстинктивно дёрнулась, желая стереть эту гадость. Но Ульф схватил меня за ладонь. Сжал пальцы с такой силой, что хрустнули кости.

Я вскрикнула, скорее от неожиданности, чем от боли:

— Пусти!

Ульф не успел ответить.

Кто-то с силой оттолкнул его плечом — резко, грубо, так, что он пошатнулся, сделал шаг назад и выпустил мою руку.

Эйрик.

Я не слышала, как он подошёл. Не видела, откуда взялся. Однако сейчас он стоял между мной и Ульфом — прямой и невозмутимый, как скалы над морем.

Его лицо ничего не выражало. Только глаза чуть сощурились, почти незаметно. Но я уже научилась читать эти знаки — ярл недоволен.

— Уймись, — сказал он негромко. Тон был ровный, без угрозы. — Ты хочешь драться с женщиной?

Ульф замер. Его лицо дёрнулось — то ли от злости, то ли от стыда. Раздувая крылья носа, он перевёл взгляд с Эйрика на меня, с меня — обратно на ярла.

— Она…

— Я сказал — уймись.

Всё так же ровно. Но я увидела, как напряглись мышцы на предплечьях Эйрика, как выступила жила на шее.

Сплюнув в снег, Ульф опустил руки вдоль тела. Сделал шаг назад, потом ещё один.

Его глаза горели ненавистью — тёмной, застарелой, которая копилась не один день. Но он не рискнул спорить с ярлом. Развернулся и пошёл прочь, бормоча что-то себе под нос и тяжело переваливаясь.

Я смотрела ему вслед. В голове стучало: «Он не успокоится. Он будет искать момент. Он меня ненавидит».

Эйрик даже не глянул в его сторону. Он не отводил глаз от меня.

— Мне сказали, ты вчера плакала, Раннвейг.

— Было дело, — я не стала жеманничать.

На пострадавшей руке ныли пальцы. Я пошевелила ими, искренне надеясь, что Ульф мне ничего не сломал и не вывихнул. Согнула по одному, облегчённо выдохнула — всё цело. Начала растирать.

— Среди мёртвых есть кто-то, о ком ты жалеешь?

Он спросил это спокойно, даже равнодушно. Но я заметила, как чуть напряглись уголки его рта. Как глаза стали темнее, настороженнее, а в глубине зрачков, за маской спокойствия, дрогнуло что-то живое.

Эйрик решил, что я знала кого-то из этих мужчин. Что среди них есть тот, кто мне дорог.

Я хотела ответить, что нет, никого из них не знаю. А плакала от бессилия и усталости, от того, что не смогла их спасти. Что слёзы — это не про них, а про меня. Про мою беспомощность.

Но краем глаза заметила женскую фигуру.

Это была Гуннхильд.

Она вышла из-за угла дома и замерла, оглядываясь, будто кого-то искала. Увидев ярла, поправила вышитый воротник и двинулась к нам. Неспешно, покачивая бёдрами — ни дать ни взять охотящаяся львица.