Глава 52.

Её рыжие волосы горели на солнце, плащ из тюленьей шкуры, наброшенный поверх сарафана, волочился по снежной каше.

Она улыбалась Эйрику, делая вид, что меня просто не существует.

Я опустила взгляд.

Сердце кольнуло — глупо, ни к селу ни к городу. Хватит мечтать. Он не мой и никогда не будет моим. А она — красивая, родовитая, своя. Имеет полное право подойти и заговорить, положить руку на плечо.

— Прости, мой дроттинн, — сказала я тихо. И удивилась, что голос не дрогнул. — У меня ещё много работы.

А потом пошла прочь, не дожидаясь ответа.

Спиной чувствовала его взгляд. Знала, что он смотрит мне вслед. Но не обернулась.

За спиной скрипнул снег — это Гуннхильд подошла к Эйрику. Я не слышала, что она сказала. Не хотела слышать. На углу дома столкнулась с Ингвильд. Девочка раскраснелась от бега, видимо, искала меня.

Она увидела меня, потом Эйрика с Гуннхильд у меня за спиной, и запнулась.

— Идём, — сказала я, стараясь не думать о том, что там происходит.

Вошла в дом, молча достала из-под лавки свою корзину, перебрала «медикаменты». Не густо. Большую часть там занимали горшочек с мылом, немного корпии, которую я начала щипать в свободное время, и сушёные травы — их пожертвовала Сигрид.

— Готова? — спросила я Ингвильд, которая всё это время стояла рядом.

Она молча кивнула.

Вдвоём пошли в селение.

К этому времени небо стало затягивать низкими тучами, но солнце нет-нет — да и проглядывало сквозь них. И я даже чувствовала его тепло на щеках. Ветра не было. От каждого дома тянулся вверх столб дыма и сливался с серой пеленой над частоколом.

Я постучала в первый дом. Нам никто не ответил. Дёрнула дверь — та отворилась с пронзительным скрипом.

Внутри было темно. Очаг почти погас, только угли дышали жаром. Вдоль стен стояли нары, заваленные шкурами. На них сидели, сбившись в молчаливую кучу, женщины с измождёнными лицами и их дети. Всего шесть человек. Седьмой — мальчонка лет пяти — сидел на полу, обняв колени, и сосал палец.

У очага я заметила ещё одну женщину. Её глаза были сухими, но покрасневшие, опухшие веки выдавали, что она долго плакала. В руках она держала младенца, закутанного в шкуры.

Я подошла ближе, глянула на ребенка. Маленькое сморщенное личико с закрытыми глазами. На веках и в уголках рта виднелись сухие корки. Это было плохо.

— Здравствуй, — начала я, присаживаясь рядом. — Меня зовут Раннвейг. Я вёльва.

Она промолчала.

— Могу я посмотреть на твоё дитя?

Женщина молчала так долго, что я уже подумала — не ответит. Потом её лицо исказилось, губы задрожали, и она разрыдалась. Беззвучно, без слёз, только плечи тряслись.

— Молока нет, — я еле разобрала, что она говорит, таким сдавленным был её голос. — Как дом сгорел — так и нет. Эйнар умер, и он умрёт.

Я взяла у нее ребенка. Она не сопротивлялась, наоборот, разжала руки — и они бессильными плетями повисли вдоль тела.

Малыш был пугающе лёгким, даже во всех своих тряпках. Под шкурами обнаружились грязные пеленки из одного лоскута, а в них — тощее тельце, покрытое сероватой кожей. Родничок запал, дыхание слабое — животик едва поднимался. Зато проклятые лубки были на месте.

— Как зовут? — спросила я, лишь бы не молчать.

— Торкель, — ответила женщина, вытирая лицо рукавом. — В честь деда.

В голове зашелестели страницы учебников. Травы, стимулирующие лактацию. Пажитник, фенхель, крапива и тмин — и ничего этого у меня нет, ничего здесь не растет.

Сигрид говорила, фенхель и тмин завозят торговцы из Свитьода. По описанию я поняла, что это либо Швеция, либо что-то поблизости. Но всё привозное стоит очень дорого, а за специи и вовсе берут плату либо мехами, либо моржовыми бивнями. Люди из фюлька Эйрика Сёрдсона не могут позволить себе такое роскошество.

Но был ещё один выход.

— Ингвильд, — я обернулась, — беги к Унне. Скажи, нужна её помощь. Пусть придёт.

— Зачем? — спросила девочка.

Я видела — она напугана. Стоит, переминается с ноги на ногу, теребит край фартука.

— Скажи — вёльва позвала, — ответила я. — Всё, иди.

Ингвильд выскочила, придерживая дверь.

— Звать тебя как? — я попыталась разговорить женщину.

А сама разворошила угли, поставила греться горшок с водой — ребенка нужно было обмыть.

— Тира. Я Тира.

— Ты ведь с южного хутора?

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Эйнар — мой муж, — сказала тихо. — Он умер вчера.

Значит, это один из тех троих, что лежали под навесом.

Пока вода грелась, я осторожно сняла лубки. Тира не возражала, просто сидела, сгорбившись, и пустым взглядом смотрела в стену.

Потом я обтёрла тельце, тщательно проверяя каждую складочку. Ребёнок не сопротивлялся, только иногда открывал рот и почти беззвучно попискивал.

— Выживет? — спросила Тира, не глядя на меня.

Я промолчала несколько секунд. Не хотела давать ей ложную надежду.

— Сделаем всё, что можем, — сказала уклончиво.

Замотала младенца в чистую холстину и прижала к себе. Он был почти невесомым. Я чувствовала, как бьётся его сердце, быстро, будто у испуганного птенца.

Вернулась Ингвильд, запыхавшаяся, раскрасневшаяся с мороза. За ней вошла Унна. Остановилась у порога, кутаясь в плащ. Увидела ребёнка в моих руках и тут же нахмурилась. Похоже, она уже догадалась, зачем я её позвала, и не хотела здесь быть.

— Что нужно? — спросила она, с трудом скрывая недовольство.

— Покормить ребенка, — сказала я, не вставая.

— Чужого? — она глянула на Тиру с неприязнью. — У меня свой есть. Он болеет, ты знаешь. Я не могу отнимать у него молоко.

— Тогда он умрёт, — сказала я прямо. — Если ты не поможешь, то он умрёт. Сегодня или завтра.

Унна отвела взгляд. Поджала губы, сделала шаг назад, собираясь уйти, видимо чужие дети её не волновали. Но я не могла её отпустить..

— Если ты сейчас выйдешь из этого дома, — заговорила я жёстким тоном, ненавидя себя за каждое слово, — тогда я тоже не войду в твой дом. Никогда. Не буду лечить твоего сына. Пусть умирает, он мне чужой.