Глава 53.

Мои слова заставили её побледнеть. Она отступила к дверям и застыла, явно колеблясь. Взгляд заметался между матерью и ребёнком.

Я уже приготовилась угрожать, шантажировать — всё, что угодно, лишь бы она согласилась. Но внезапно лицо Унны дёрнулось, и она отвела глаза в сторону.

— Хорошо, вёльва. Я сделаю, как ты сказала. Но и ты помни своё обещание! — проговорила она таким тоном, словно переступала через что-то внутри себя.

— Конечно, я помню все свои обещания, — спокойно ответила я. Поднялась и дала ей ребенка. — Хожу к тебе каждый день, делаю твоему сыну массаж и не думаю, мой он или чужой.

— Это потому что у тебя нет своих! — буркнула она, всё ещё мысленно сопротивляясь.

Но ребенка взяла. Села на лавку, дала ему грудь. Только он был настолько слаб, что не мог даже сосать. Делал пару глотков — и отпускал. Сил не хватало.

Тира всё так же безучастно смотрела в стену. Казалось, её совершенно не интересует судьба собственного сына. Она с ним уже попрощалась.

Унна старалась приноровиться. Меняла положение, гладила его по щеке. Всё бесполезно.

— Не может, — она растерянно глянула на меня. — Слабый очень.

— Ингвильд, — позвала я. — Неси ложку.

Дальше мы пытались кормить ребенка в четыре руки. Унна по капле сцеживала молоко в деревянную ложку, а я так же по капле вливала его в рот малыша и следила, чтобы он глотал. Медленно, осторожно. Ложка за ложкой.

Поначалу дела шли из рук вон плохо, он даже не открывал рот. Приходилось хитрить. Но рефлексы были в порядке — ощутив молоко во рту, ребенок глотал. Иногда кашлял, но не плакал.

Постепенно малыш немного ожил и даже захныкал — тихо и жалобно.

Услышав его голосок, мать встрепенулась. Вскочила с нар и глянула на нас с таким видом, будто только очнулась и не понимает, где она и что с ней. В её глазах мелькнуло осмысленное выражение — впервые с тех пор, как я к ней подошла.

— Торкель, мой малыш, — она хватала ртом воздух, будто не могла надышаться.

— Всё в порядке с твоим малышом, — проворчала я. — Относительно.

Потом обратилась к Унне:

— Теперь попробуй дать грудь.

Та молча взяла ребенка. Приложила к груди — и в этот раз он начал сосать, будто те несколько ложек молока, которые мы сумели в него влить, вернули его к жизни.

Тира смотрела на это и плакала. Без слов, без единого звука. Слёзы текли по её щекам, она их не вытирала.

Малыш уснул на чужой груди, так и не выпустив её изо рта. Унна попыталась передать его мне, но он тут же проснулся, закряхтел возмущённо и вновь начал сосать.

Я развела руками.

Она поджала губы, но терпеливо продолжила сидеть с ним на нарах. Только спустя час малыш сам её отпустил. Когда я взяла его, он крепко спал спокойным, глубоким и сытым сном.

Но этого было мало.

— Унна, — сказала я, глядя ей в глаза, — у тебя есть козы. Они недавно окотились. Есть молоко. Возьми эту женщину и её ребёнка в свой дом. Временно, пока она сама не сможет кормить.

Унна придирчиво осмотрела Тиру. Её измождённое лицо, опухшие от слёз веки, дрожащие руки и грязный платок.

— Хорошо, — неожиданно она согласилась. — Но только пока у неё не появится молоко. Будет помогать по хозяйству. А потом… потом пусть уходит.

Я выдохнула. Даже не заметила, что не дышала всё это время.

— Тира, — позвала я. — Ты слышала?

Та подняла голову. Блестящими от слёз глазами взглянула на Унну, потом на меня — и снова на Унну.

— Спасибо, — прошептала срывающимся голосом. — Спасибо.

Унна поджала губы, поднялась и запахнула плащ.

— Идём, — позвала резким тоном. — Вещи собирай. Займёте мои нары, они широкие. А я пока с сестрой посплю.

Тира вскочила, засуетилась, хватая тряпки, плошку, горшок с остатками еды — весь свой нехитрый скарб, который удалось спасти от пожара. Её руки тряслись, из глаз текли слёзы, но она улыбалась.

Когда женщины ушли, я осмотрела остальных детей, однако ничего страшного не нашла. Грязные, тощие, повадками они напомнили мне диких зверьков. Но были достаточно развиты и здоровы для условий, в которых жили.

Потом ножом поставила восемь зарубок на деревяшке, взятой с собой именно для этого — плюс восемь человек, которым тоже нужно давать отвар от цинги и приучать к гигиене. Но не сейчас, пусть сначала придут в себя.

Только когда мы с Ингвильд покинули этот дом, девочка внезапно спросила:

— Она злая была? Унна?

— Нет, — я взяла её за руку, — она отдала Тире своё спальное место. Значит, не злая, просто боится.

Никому не нужны лишние рты. Такова правда жизни. Здесь никто никого не кормит из жалости. Будь у Тиры муж — Унна взяла бы её в свой дом с большей охотой. Ведь ещё один сильный и здоровый мужчина — это польза общине.

Но мужа у Тиры нет. Значит, забота о ней и её ребенке ляжет на плечи супруга Унны. Как забота об этих трёх женщинах и их детях — ляжет на плечи тех, кто их приютил.

Я давно поняла: эти люди не злые и не жестокие. Они просто пытаются выжить. У них нет ни пособий для вдов и сирот, ни пенсий, ни льгот. И если ради собственного выживания нужно пожертвовать чьей-то жизнью — что ж, значит, рассудили боги.

До сумерек мы успели обойти ещё три дома.

В одном был мальчишка с распухшим коленом. Я велела сварить крепкий соляной раствор (соль у хозяев была), остудить и делать примочки. Соль должна снять воспаление. Еще отсыпала в мешочек ивовой коры и объяснила, как делать отвар.

В другом — женщина кормила двойняшек. Молока не хватало, зато у хозяев была корова, которая недавно отелилась. Мне показали рожок для кормления. На него был надет размягченный в соленой воде коровий сосок.

В третьем — старуха с больной спиной.

Тратить на неё бесценное обезболивающее я не могла. Поэтому сжала совесть в кулак и посоветовала ставить компрессы из кислого теста. А когда уже уходила, внезапно вспомнила ещё одно доступное средство.