Глава 56.

Я промолчала. Но мне почему‑то отчаянно хотелось заплакать. А ещё — прижаться к чьей‑то груди, всё равно — мужской или женской, — просто почувствовать, что я не одна. Что у меня есть тот, кто поддержит.

Сигрид постояла ещё немного, глядя на гаснущий горизонт, и ушла в дом. Вскоре и я вернулась, озябнув. Кресло ярла было пустым.

На следующий день хоронили мёртвых. Их вынесли из‑под навеса и положили на шкуры у восточной стены. Три тела. Три холма.

Мужчины копали землю на склоне, у самого моря. Она была мёрзлой — кирки входили с трудом, отскакивали. Я стояла в стороне, сложив руки на груди, и не участвовала. Не знала, как правильно. Не хотела ошибиться.

Викинги делали каждому каменную ладью. Сначала на дне ямы выложили овальную насыпь из плоских камней. Потом опустили тело, уложили на спину, руки вдоль туловища. Рядом с каждым мертвецом положили его оружие и весло. Сверху накрыли ещё одним слоем камней — так, чтобы получился силуэт корабля. Нос острый, корма чуть приподнята.

Старик, которого я не знала, выступил вперёд. Взял рог с элем, поднял над головой.

— Ты был мужчиной. Ты умер с оружием. Ты поплывёшь в ладье к предкам.

Он отпил, вылил остатки на камни. Потом подходили другие, кидали в ямы горсти мёрзлой земли и отходили.

Я смотрела на эти каменные ладьи и думала: в моём времени их бы просто положили в гробы. Или кремировали. Здесь смерть была не концом, а началом пути.

На погребении было много людей. Наверное, собралось всё селение, но я не заметила ни Гуннхильд, ни Ульфа. Искала их глазами в толпе — и не нашла.

— Они ушли, — ответила Рагна на мой вопрос. — На хутор к отцу. Ещё вчера. Гуннхильд была недовольна. Очень.

— Чем? — удивилась я, хотя уже догадывалась.

— Тем, что ты здесь. Тем, как ярл на тебя смотрит. Тем, что ты вёльва, а не она.

— Я не просила быть вёльвой.

— Ей всё равно. Там, — Рагна кивнула на могилы, — её двоюродный брат, тот мальчишка.

Я вспомнила, как разозлился Ульф, увидев меня рядом с телом. Теперь его злость была мне понятна.

— Ульф сказал, Хакон напал из‑за меня, — пробормотала я тихо. — Значит, и эти люди умерли из‑за меня…

— Ерунда, — Рагна сплюнула. — Тут каждый день кто‑нибудь умирает. Боги решили, что этим троим хватит жить, и не Ульфу оспаривать их решение.

Это был её способ утешить меня.

Постепенно ямы засыпали землёй. Сверху накидали камней — чтобы волки не раскопали. Теперь это были просто холмики, почти незаметные среди снега.

Люди начали расходиться. Женщины забирали детей, мужчины хлопали друг друга по плечам — не потому, что радовались, а потому, что нужно было возвращаться к делам.

— Раннвейг, — позвала Ингвильд. — Идём. Холодно.

Я кивнула. Взяла её за руку и, не оглядываясь, направилась к дому.

Нас ждала работа. Много работы.

А на юге дымились разорённые хутора.

Следующие дни я занималась рутиной: проверяла раненых, проводила ежедневный обход домов, осматривала детей и беременных, давала драгоценный тресковый жир тем, кто был в группе риска. Заставляла людей выходить из тёмных домов и сидеть на улице, убеждала, что солнечный свет тоже лечит, даже такой, без тепла.

Женщины с опаской принимали мои слова, старики (больше по привычке) ворчали и плевались, но никто не смел возразить.

По селению ползли слухи, что это благодаря мне, точнее тёльру, ярлу так повезло с последним уловом. И погода в то время стояла хорошая, как на заказ, и треска подошла близко к берегу, хотя ещё рано для нереста, и ни одна сеть не порвалась. Люди увидели в этом руку богов, а меня назначили их вестницей.

Я не противилась, так было даже удобнее. Не приходилось тратить время на объяснения своих действий, я просто говорила: «Так угодно богам!» — и запихивала в очередной рот ложку противного рыбьего жира.

А по вечерам учила женщин вязать.

Правда, поначалу возникли проблемы. Во‑первых, со спицами — деревянные оказались слишком шершавыми, шерстяная нить цеплялась за них и никак не хотела скользить. Не помогли ни шлифовка кожей с мелким морским песком, ни пропитка ворванью.

В итоге старик, выточивший спицы, сам предложил сделать ещё одни из моржовой кости. Я запомнила его имя: Хеймир.

Второй проблемой оказалась сама нить. Женщины использовали короткую для плетения иглой. А когда нить заканчивалась, они смачивали слюной её конец, распушивали и соединяли со следующим куском нити. Потому создание пары носков занимало неделю, а не полдня.

Так что сначала от меня отмахнулись, сказав, что мой метод бессмысленный. Но я не отступила — упрямства во мне было больше, чем снега на улице. Набрала ниток, потратила вечер, чтобы соединить их узелками, смотала в клубок. А потом, получив от Хеймира две костяные спицы (каждая толщиной с мой мизинец), набрала петли и начала вязать обычный шарф обычной резинкой — две лицевые, две изнаночные.

Из‑под моих рук быстро росло полотно. Рыхлое, потому что спицы были толще нити, но воздушное и пушистое, не в пример местному плотно сбитому, жёсткому полотну.

Я никого не звала, но женщины начали сами подходить, по одной. Кто‑то присаживался рядом на корточки, кто‑то — на лавку, кто‑то просто стоял. Одна даже не вытерпела, ощупала мои руки и спицы — никак не могла поверить, что я не использую ворожбу.

Вязала я всю ночь при лучине. Пальцы быстро привыкли, уловили ритм. Я поняла: вязание — как езда на велосипеде — один раз научишься и уже не забудешь.

К утру у меня уже был широкий и довольно приличный шарф. Я с головой в него замоталась и пошла в селение. На следующий день в наш дом набился десяток женщин из других домов — они все хотели увидеть, как я вяжу. А у старика Хеймира появилась работа.

Казалось, жизнь возвращается в тихое русло. Но только казалось. Через неделю грянула очередная беда — в селение пришла болезнь.