Глава 57.

У маленькой дочери одной из хуторских женщин поднялся жар. Ребёнок не ел и плакал весь день, а к вечеру послали за мной.

Когда я пришла, девочка лежала на боку, поджав колени к животу, укрытая рваной шкурой. Её лицо было неестественно красным, глаза слезились. Малышка щурилась даже при тусклом свете очага.

Я опустилась на корточки. Приложила тыльную сторону ладони ко лбу. Горячо. Слишком горячо для обычной простуды.

— Эльга, — позвала я тихо. — Открой рот.

Она послушалась, но с трудом — челюсти дрожали. Я заглянула внутрь. На слизистой щёк, ближе к задним зубам, виднелись маленькие белые пятнышки с красным ободком. Они были похожи на рассыпанную манную крупу.

Пятна Коплика.

— Раздень её, — сказала я матери, стараясь не выдать охватившую меня тревогу. — Полностью. Я посмотрю тело.

Женщина засуетилась, стаскивая с девочки рубаху. Я ждала, глядя в сторону — на торчащий из щелей мох, на копоть под потолком. Не хотела, чтобы она видела мои глаза.

Когда ребёнка раздели, я повернулась.

Грудная клетка, живот, спина — на бледной коже пузырилась мелкая сыпь. Ярко-красные бугорки, которые уже начинали сливаться, превращаясь в неровные поля.

— Когда это появилось? — спросила я, проводя пальцами по сухой горячей коже.

— Вчера вечером, — мать всхлипнула. — На лице, за ушами. Я думала — ветер обдул. А сегодня утром уже здесь, — она показала на грудь. — И она кашляет.

— Сильно?

— Так, что выворачивает.

Я кивнула. Себе.

Жар, кашель, светобоязнь, сыпь, пятна во рту — это могла быть только корь. Скорее всего, кто-то был болен на хуторе, а теперь болезнь пришла к нам в селение.

— Что с ней? — женщина смотрела на меня расширенными глазами. — Она умрёт?

Страх в её голосе заставил меня собраться. Я выпрямилась, одёрнула фартук.

— Сидите здесь, — приказала матери, — никого к ней не подпускайте и сами ни к кому не подходите. Я скоро приду.

Стараясь не думать о худшем, я отправила Ингвильд за щёлочью, предупредив, чтобы она ждала меня на улице и в этот дом не входила. А сама бросилась искать ярла.

Эти дни мы с ним почти не сталкивались, неосознанно избегая друг друга. Но судьба как нарочно сводила нас в самых неожиданных местах. То у колодца, то в клети, где вялят рыбу, то на берегу, куда я ходила за морской водой для промывания носа, то и вовсе в дверях. Причём независимо от того, где это происходило, мы непременно задевали друг друга то рукой, то плечом — будто нам не хватало пространства.

Вот и сейчас я так спешила, нагнув голову от яркого солнца, что не увидела ярла, стоящего в дверях кузницы, и привычно влетела прямо в него.

Охнула, отшатываясь.

Эйрик придержал меня, успев обхватить за плечи. Я ощутила, как напрягся его торс, но он тут же убрал руку и отступил.

— Мой дроттинн! — я шагнула к нему, — Эльга, дочка Нары, больна. Очень. Болезнь может перейти на других. На всех детей. Её нужно убрать из длинного дома. Сейчас.

Ярл ответил не сразу.

— Мы лечим больных в общем доме.

— Только не в этот раз! Надо поселить их отдельно. На время. Может, на несколько дней. И никого к ним не пускать.

— Все дома заняты.

— Придумай что-нибудь! — я вскинула на него умоляющий взгляд. — Если болезнь пойдёт по людям, я не смогу их спасти. Они просто умрут!

Он колебался. Я видела борьбу в его глазах. С одной стороны — вековая традиция, с другой — мои слова, которым он привык доверять.

— Подумай, что хуже, — произнесла я, зная, что Эйрик в таких делах руководствуется холодным расчётом, — потерять одного ребёнка и его мать или рискнуть — и потерять всё население длинного дома. А с Эльгой живёт ещё двадцать человек.

От этих слов мне самой стало тошно. Но я не могла иначе. Если девочку не изолировать, начнётся эпидемия. А против кори у меня нет лекарств. Травки тут не помогут!

Наконец, Эйрик выдохнул.

— Бьярни, — позвал он, продолжая сверлить меня пронизывающим взглядом, — возьми Торстейна, освободите хлев на краю. Там есть очаг. Отнесите туда шкуры и нужную утварь. Пусть мать идёт с дочерью. Больше никого не пускать. Еду оставлять у порога.

Приказ прозвучал жёстко. Даже жестоко. Но я почувствовала облегчение.

Когда я с девочкой на руках и её плачущей матерью выходила из дома, нас провожали разные взгляды. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то — с ужасом, а кто — с осуждением.

«Выгоняет ребёнка умирать в холод», — слышала я шепотки. Но не стала ничего отвечать.

Мы устроили ребёнка в хлеву, где стойко воняло навозом, зато было тепло, а из шкур, брошенных поверх копны сена, получилось мягкое ложе. Я оставила матери инструкции: поить ивовым отваром, обтирать водой, смазывать сыпь для смягчения перетопленным жиром.

Потом вернулась в дом, выгнала всех и несколько часов обрабатывала все поверхности едкой щёлочью. Стены и пол — с помощью метлы из тонких прутьев. А столы и нары — мокрыми тряпками.

Щёлочь жгла кожу, я чувствовала, как горят пальцы. Смазывала их жиром, но он быстро смывался. И всё же я не успокоилась, пока не обработала всё, до чего смогла дотянуться. Это был единственный, доступный мне способ остановить болезнь.

Когда наконец я закончила, на улице было темно. Злые, голодные, замёрзшие люди встретили меня молчаливой толпой. Не будь там мужчин из нашего дома, которых отправил Эйрик, они бы уже давно ворвались в дом.

— Никто чужой сюда не входит, и вы не ходите в чужие дома, — произнесла я, окидывая усталым взглядом мрачные лица. — Пока я не разрешу.

Едва держась на ногах, я спустилась с крыльца, увидела Ингвильд, замершую в стороне, и двинулась к ней.

Толпа расступилась. Но когда я шла, кто-то из женщин бросил мне в спину:

— Это всё ты! Это из-за тебя нас преследуют беды. Сначала Хакон напал, сжёг наши дома и убил наших мужей. А теперь эта болезнь. Ты приносишь несчастья!