Глава 59.

Казалось, он просто бежит. От меня? От себя?

Я боялась, что ответ мне не понравится. И потому не стала его останавливать, просто перевела взгляд на свои руки.

Пальцы дрожали. Покрасневшую сухую кожу саднило от щёлока.

— Вот, возьми, — Сигрид поставила передо мной миску с горячей похлёбкой.

Сама села напротив и молча смотрела, как я ем. Затем протянула мне на раскрытой ладони подтаявший кусочек «овечьего пота» — липкий, похожий на мягкий воск, с резким запахом. Так здесь называли ланолин, который женщины собирали, вываривая овечью шерсть.

В селении им смазывали оружие и сбрую, пропитывали одежду, чтобы она не промокала. А ещё им защищали лицо от обветривания — в основном мужчины, которым приходилось в морозы выходить в море и на охоту.

Я благодарно кивнула. Запах меня уже не смущал. Меня здесь давно уже ничего не смущало.

Но когда Сигрид, вздохнув, поднялась, по моим щекам скользнули две предательские слезы. Я поспешно нагнула голову, и они упали — в тарелку.

Через несколько дней вернулся Ульф. Один, без сестры.

Из разговоров, которые я смогла уловить краем уха, мне стало ясно, что Гуннхильд осталась с отцом. Он заболел и потребовал, чтобы дочь оставалась у его постели. Но злые языки шептались, что гордая красавица сама не захотела терпеть унижения: ярл больше не брал её в свою клеть, не замечал попыток сблизиться и сам к ней не ходил.

Люди здесь были язычниками, незнакомыми с ханжеством. Они не стеснялись проявлений любви или ненависти, все чувства показывали открыто.

Но к Гуннхильд было особое отношение. Её не любили, потому что она слишком рьяно лезла в койку к ярлу и даже не скрывала своих намерений. Никто не хотел видеть её новой ярлсконой из-за заносчивого нрава, сплетен, что она приложила руку к гибели Ингибьёрг (жены Эйрика), и из-за её отца.

Про отца мне рассказала Ингвильд. Он был «могучим бондом» с юга — владел обширными пастбищами и даже двумя торговыми кораблями. Эти корабли доставляли в Свитьод пушнину и кости морских животных, а взамен привозили железо, зерно и древесину — то, без чего здесь было не выжить.

Бонду Бьяртмару страсть как хотелось породниться с ярлом Эйриком. У него уже были земли и деньги, и даже сотни трэллов — рабов. Но хотел получить ещё и власть. Почему выбор пал именно на Эйрика? Думаю, тут сыграла роль Гуннхильд. Она сама его выбрала.

И вот теперь рыжая дева отступила. Сдалась? Вряд ли. Скорее всего решила изменить тактику. Она прекрасно знала: Эйрик молодой и здоровый мужчина, скоро ему захочется женщину — и он вспомнит о ней.

Я гнала от себя эти мысли. А ещё запрещала себе думать о том, что едва не сказал ярл в тот вечер, когда нёс меня на руках.

«Эти люди смогут жить без тебя, а я…»

Но невысказанное висело в воздухе невидимым мечом, жгло раскалённой печатью. Преследовало меня даже во сне. Я хотела — и не могла договорить за него. Потому что если бы звуки обратились в слова, а слова были услышаны — то кому-то из нас пришлось бы взять за это ответственность.

А я…

Я боялась.

Суровый мир, суровое время. Отсутствие медицины, холод, войны, грязь и болезни. Я согласилась стать его частью, потому что мне не оставили выбора. Но ещё не готова была в нём любить.

И потому с маниакальным упрямством делала вид, что ничего не замечаю и не понимаю. Что очень занята своими делами.

Но все чаще ловила на себе задумчивый взгляд ярла, в котором всё ярче горел тёмный огонь. И всё сильнее были мурашки, ползущие по спине от этого взгляда, всё тяжелее становилось внутри.

Ныла грудь. Ныл низ живота. Ныло сердце. А жизнь превратилась в однообразную, сводящую с ума карусель.

Каждый день начинался одинаково: я затемно накидывала плащ и шла в хлев.

Дети кашляли, метались в жару. Я осматривала сыпь — она бледнела, но не уходила. Слушала дыхание — хрипы становились тише. Поила отваром — они пили, морщась от горечи.

Потом шла по домам, проверяла, нет ли новых заболевших. Они были — и дети, и взрослые. Кто-то из местных, кто-то из хуторских. Их сразу же отселяли, пресекая все возражения.

Остальных я учила варить щёлочь, обрабатывать помещения и посуду. Они смотрели угрюмо, исподлобья, воспринимая мои слова и действия как колдовство, которого боялись здесь больше смерти. И только жестокий приказ Эйрика выгонять из селения всех, кто посмеет мне перечить, заставлял их подчиняться.

Но не мешал им шипеть мне в спину проклятия и плеваться.

— Зачем ты это делаешь? — спросила однажды Гудрун. — Оставь их, если кому-то суждено умереть — он умрёт.

— То есть, если ты будешь тонуть, мне не надо тебя спасать? — злая от усталости, я даже не скрывала сарказма. — Или если волк нападёт. Твоя жизнь ведь в руках богов?

Она не поняла. Отошла.

По вечерам я занимала свой пост у очага, срезала кору с заиндевевших ивовых ветвей, хвою с сосновых лап, варила отвары. Женщины в нашем доме молча помогали, страшась прогневать ярла. А ночью я подолгу лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Слушала, как бьётся кровь в висках, и боялась уснуть.

Потому что во сне была с ним. Чувствовала его запах, который уже узнавала из тысяч. Ощущала его сильные, надёжные руки. Прижималась к его груди и до боли, до головокружения, до изматывающей тоски желала почувствовать вкус его поцелуя, тяжесть и жар его тела…

Просыпалась с пересохшим горлом и долго сидела в темноте, боясь открыть глаза. Боясь, что он стоит рядом и знает всё, что мне снится.

На самом деле Эйрик ко мне даже не подходил. Он не говорил со мной, ни о чём не спрашивал. Но постоянно оказывался где-то поблизости и неизменно провожал меня взглядом.

Он словно стал частью пейзажа или природным явлением, неизбежным и неумолимым. Стоял у ворот, когда я уходила в селение, сидел на лавке у длинного дома, когда я возвращалась.

Я молча кивала и быстро шла мимо. А потом долго чувствовала его взгляд, проникающий в каждую клеточку.