Глава 62.

Рядом заворочалась Ингвильд. Шкура, которой она укрывалась, сдвинулась, потянув за собой солому. Я почувствовала, как девочка приподнялась на локте и приблизилась, хотя и не видела её в темноте.

— Раннвейг, — шепнула она, касаясь губами моего уха, — ты спишь?

— Нет, — улыбнулась я.

От неё пахло хвойным отваром и рыбой.

— Вот в селении удивятся, когда узнают, что ярл выбрал тебя!

Сердце сладко ёкнуло.

— Выбрал?

— Да! — Ингвильд радостно кивнула, её косы — спутанные, с застрявшими соломинками — пощекотали мою руку. — Призывать Идунн. Сигрид указала на тебя, но в доме все знают, что это ярл приказал. А завтра всё селение будет знать.

— Ох, я же не знаю, что делать! — я резко села, подтягивая колени к груди. Во рту пересохло. — А вдруг я не справлюсь?

Ингвильд тоже пошевелилась. Будто махнула рукой — моей щеки коснулся ветерок, рождённый этим жестом.

— Справишься, — беззаботным тоном заявила она. — Я много раз видела, как это делает хусфрейя. И как Ингибьёрг делала — тоже видела. Надо проснуться и выйти на улицу до рассвета, пока небо тёмное.

— Зачем?

Девочка придвинулась ближе и зашептала горячо, нетерпеливо, будто доверяла сакральную тайну:

— Чтобы встретить солнце! Босиком. В одной сорочке. Без плаща.

— Я же замёрзну!

Надо мной нависло её лицо. Так близко, что я смогла разглядеть, как она улыбается.

— Так нужно! Идунн должна увидеть, что ты её ждёшь и не боишься холода. Ты должна позвать её. Никто не будет знать, что ты замёрзла, если ты этого никому не покажешь!

Я помолчала. Пальцы сами потянулись к тёльру, нащупали холодную гладкую поверхность. Камень не грел. Не светился.

Ингвильд почти коснулась губами моего уха:

— Надо сказать заветные слова, — прошептала медленно, разделяя слоги: — «Велькомин сьерту, Идунн мин, ог гакту и байнн! Верту экки ути и виндинум ворланган дагинн!»

«Добро пожаловать, моя дорогая Идунн, заходи в дом! Не стой на ветру весь долгий весенний день», — я поняла каждое слово. Осталось проверить, смогу ли произнести это вслух.

— Если в тот момент, как ты её позовёшь, тучи разойдутся и лучи солнца коснутся тебя — значит, Идунн услышала зов и спустилась на землю, — продолжала Ингвильд, укладываясь на шкуры. — Значит, весна будет тёплой, всходы — тучными, а урожай — богатым.

— А если не разойдутся? — насторожилась я.

— Значит, Идунн недовольна, — она вздохнула — тихо, так что я скорее почувствовала, чем услышала. — И морозы будут до самого Мидсумара.

То есть до конца июня. Да, неприятная перспектива. И ведь это никак от меня не зависит. Ни от меня, ни от завтрашней погоды. А что если будет пасмурно? Тогда солнце окажется за тучами, а я — виноватой в том, что плохо призывала весну.

Впрочем, недовольные будут в любом случае. Мне пора бы привыкнуть.

Я повторила про себя слова призыва. Получилось неплохо. Потом шепотом вслух:

— Велькомин сьерту…

Сбилась. Гортанные звуки не слушались, язык путался. Вместо плавного «гакту» получилось что-то сиплое, ломаное, будто я подавилась костью.

Ингвильд тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью.

— Ты надо мной смеёшься? — спросила я, притворно сердясь, и запустила пальцы ей в бок.

Шерсть сорочки была тонкой, под ней я чувствовала рёбра девочки — она была худая, как и все здесь.

— Нет! — она заёрзала, хихикая и вжимаясь в шкуру, которая заскрипела под её телом. — Просто ты смешно говоришь! Как будто кашу жуёшь!

— Тихо вы! — раздался с соседних нар сонный, недовольный голос Рагны. — Спать не даёте!

Ингвильд испуганно замолчала, вся подобравшись.

Я замерла, не дыша. В голову ударил стыд: мы разбудили людей, которые и так спали мало, которые устали и были вымотаны тяжёлой работой.

Кто-то заворочался, бормоча проклятья. Зашуршали шкуры. Кто-то всхрапнул и затих.

Девочка тихо выдохнула, расслабляясь, прижалась к моему боку и натянула шкуру до подбородка. Я машинально её обняла. А потом долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту дома.

Шептала одними губами, без звука:

— Велькомин сьерту, Идунн мин, ог гакту и байнн…

Сбивалась. Начинала заново.

Ингвильд засопела — уснула. В мужской половине дома кто-то закашлял. Завтра надо проверить, — сделала я мысленную пометку.

Из клети Эйрика не доносилось ни звука…

Постепенно сон накрыл и меня. Веки тяжелели. Слова путались, расплывались. Я уже почти заснула, когда на краю сознания мелькнула вялая, но отчётливая мысль.

У меня же ничего нет под сорочкой!

Я буду стоять в одной рубашке. На морозе. Без белья.

Перед всем селением. Перед ним.

Перед Эйриком!

Я резко села, потревожив Ингвильд. Девочка что-то пробормотала во сне, но не проснулась.

«Только не это, — мысленно простонала я, прижимая ладони к щекам. Они горели, как уголья. — Пожалуйста, только не это».

Попыталась вспомнить, есть ли у меня что-то, что можно надеть под сорочку.

Купальник.

Где-то подо мной, глубоко под шкурами, в соломе зарытый, забытый. Тот самый, красный, из другого мира. Я спрятала его здесь, когда Эйрик выделил мне это место, и больше не трогала.

«Надену, — сказала я себе, падая обратно на нары. — Утром надену».

И почти сразу провалилась в сон — глубокий, без сновидений, такой, в котором не слышишь ни храпа, ни скрипа, ни даже того, как тихо убаюкивают ребёнка в другом конце дома.

Разбудило меня чужое прикосновение. Голова была тяжёлой, соображала туго. Сон не хотел отпускать. В полудреме я смутно осознавала, что еще ночь, но вокруг уже ходят и переговариваются люди.

Прикосновение повторилось — кто-то потряс меня за плечо.

Я потянулась недовольно и вдруг — как обухом по затылку: Гоаблот. Рассвет. Призыв весны!

Резко открыв глаза, я увидела Сигрид.