Глава 63.

Хусфрейя стояла надо мной и смотрела так пристально, будто выискивала изъяны или пыталась принять решение. Губы её были плотно сжаты, между бровей виднелась морщинка.

Заметив, что я проснулась, она кивнула: вставай!

Я послушно села и огляделась.

Ингвильд рядом уже не спала. Зевала, потягиваясь, как кошка, и смотрела на меня с нетерпением. Выражение её лица менялось каждые пять секунд при свете масляных ламп — их кто-то уже зажёг по всему дому.

Она едва не подпрыгивала в ожидании праздника. А мне вдруг стало тревожно. Будто сегодня должно что-то случиться.

Что-то особенное для меня…

В длинном доме было холодно. Поёжившись, я отогнула край шкур, засунула руку глубоко в колючую солому и нащупала мягкую ткань купальника. Быстро вытащила и стала натягивать его под сорочкой, извиваясь всем телом, как подстреленный червяк. Ингвильд рядом ахнула, широко распахивая глаза:

— Твоя шкура!

— Тс-с-с! — я быстро приложила палец к губам.

Она захлопнула ладонями рот. Только глаза остались размерами с плошки.

— Ты хочешь уйти в море? — голос девочки дрогнул.

— Нет, я не хочу бегать голой по морозу! — проворчала я, продолжая совершать конвульсивные телодвижения. — Особенно перед всем селением!

— Но ты не будешь голой, — Ингвильд недоумённо моргнула. — Ты будешь в сорочке.

— Меня это не слишком утешает. Фух, всё.

Засунув руки в ворот, я нащупала завязки купальника и наконец-то смогла завязать их вокруг шеи.

Ингвильд была права: ткань сорочки грубая и плотная, вряд ли кто-то сумел бы через неё рассмотреть мою красоту. Но я всё равно чувствовала бы себя голой. А теперь — как в доспехах. И ветерок поддувать снизу не будет.

Последняя мысль заставила меня улыбнуться.

К этому времени шум вокруг усилился. Люди один за другим просыпались, поднимались с нар, натягивали шкуры на плечи, переговаривались и даже смеялись.

Женщины поправляли волосы — заплетали косы, закалывали пряди деревянными гребнями. Мужчины хлопали друг друга по плечу, бренчали застёжками. Хуторские дети жались к матерям, сонные, непонимающие. А те, кто постарше, смотрели на меня с ожиданием чуда.

— Идунн! Идунн! — неслись со всех сторон взволнованные голоса. — Раннвейг будет звать Идунн!

Я поправила сорочку и направилась к выходу, где уже ждала Сигрид.

Люди расступались передо мной, провожали взглядами, полными надежды и нетерпения. А я шла босиком. Ступни холодило, пальцы коченели. Под ногами хрустела солома, перемешанная с песком, золой и мелкими камешками.

В пятку впилось что-то острое. Наверное, осколок от глиняной чаши. Я стиснула зубы, но не остановилась — нельзя. Только выругалась мысленно: а ведь вчера здесь подметали!

Сигрид даже не шевельнулась, пока я не приблизилась. Её лицо было непроницаемым. Окинув меня быстрым взглядом, она вручила мне рог, который держала в руках.

Я его уже видела раньше. Длиной с моё предплечье, тёмный и гладкий от времени, с серебряным ободком у края, он всегда висел на стене над креслом ярла. Я думала, это просто украшение. Оказалось, что нет. А ещё он оказался тяжёлым, по самые края заполненным молодым элем, от которого сладко пахло медом и можжевельником. Я едва его удержала.

Ну Ингвильд! Могла бы предупредить!

— Иди, — шепнула Сигрид, распахивая дверь.

Холод тут же ударил в лицо — резко, как пощёчина. Обжёг мои щёки, нос, губы. Опалил лёгкие, едва я вдохнула.

Пальцы на ногах свело. Напряжённые руки задрожали. Захотелось немедля шагнуть назад, в дом, в относительное тепло и безопасность.

Но там, позади, стояла Сигрид и молча смотрела мне в спину. Ждала, что я сделаю — пойду вперёд, несмотря на холод и тяжесть рога, или сдамся и отступлю. А вместе с ней смотрели и все остальные: мужчины, женщины, дети. Они тоже ждали.

Краем уха я услышала знакомую поступь. Эйрик. Он тоже был там, и только он мог идти, когда все остальные замерли. Я ощутила движение воздуха — ярл остановился прямо у меня за спиной.

Мне нестерпимо захотелось обернуться. Поймать его взгляд. Увидеть в его глазах те же звёзды, что и вчера. Убедиться, что я не ошиблась, не выдумала себе ничего.

Но я лишь глубже вдохнула и ступила на снег.

Он оказался жёстким, зернистым, как наждак. Ледяная корка впилась в покрасневшую кожу. Стараясь не думать об обморожении нижних конечностей и его последствиях, я подняла рог к низкому, затянутому тучами небу и заговорила, тщательно выговаривая непривычные звуки:

— Добро пожаловать, моя дорогая Идунн! Заходи в дом! Не стой на ветру весь долгий весенний день!

С каждым словом мой голос набирал силу. Становился увереннее и звонче. Дрожал в груди, будто птица, которой не терпится вырваться в небо.

А едва я замолкла — налетел ветер. Подхватил мои волосы и подол сорочки, начал трепать.

Он гнал меня в дом. Однако я упрямо продолжала стоять, надеясь на чудо. Чувствовала, как коченею от холода. Как рвутся мышцы в руках от тяжести рога. Как немеющие пальцы скользят по нему — и сжимала их крепче. С остервенением, с глупым, ничем не объяснимым упрямством.

Смотрела в тучи до рези в глазах. Но чудо, которого все так ждали, не приходило.

Вздохнув, я отвела взгляд от неба и хотела уже опустить руки, как за моей спиной кто-то крикнул:

— Смотрите! Смотрите!

И яркий солнечный луч ударил меня по глазам.

Он был по-весеннему тёплым, ласковым. Мне сразу захотелось подставить ему всё своё замёрзшее тело. Но позади меня уже началось шевеление.

Люди с радостными и недоверчивыми возгласами выскакивали из дверей, хватали снег, смеясь бросали друг в друга. Веселье росло, как лавина, а я стояла, заиндевев, не в силах ни всхлипнуть, ни двинуться с места, пока кто-то не забрал рог из моих рук.