Глава 66.

В тот краткий миг, пока я смотрела в его глаза, мне вдруг стало ясно: он такой же живой человек, как и я. И внутри него, под невозмутимой маской, так же, как и внутри меня, бурлят ожидания, надежды и страхи.

Он надеялся, что я приму вызов. И боялся, что я откажусь.

Выдохнув, я посмотрела на Сигрид. Она молча провела пальцем по своему горлу — короткое, резкое движение. Я кивнула и сжала нож крепче.

Приблизилась к животному. Положила руку ему на морду, чувствуя, как шерсть щекочет ладонь, как под пальцами бьётся жилка.

Голова барашка была тёплой и мягкой. Он смотрел на меня круглым, ничего не понимающим взглядом и вздрагивал всем телом. А внутри меня разливалась нереальная пустота. Ни чувств, ни эмоций.

Я откинула голову барашка назад, открывая шею. Вспомнила, как перерезала горло на анатомичке: резко, одним движением, без сомнений. Сейчас собиралась сделать то же самое.

«Это просто работа, — билось в мозгу. — Ты — просто мясо, которое я ем каждый день. Ничего личного…»

И всё же, когда лезвие коснулось бьющейся жилки, внутри меня что-то дрогнуло. К горлу подкатила тошнота, но было поздно. Кровь уже брызнула на мои руки, на лицо и на снег — горячая, живая, пульсирующая.

Мне оставалось лишь завершить начатое.

Барашек дёрнулся и затих. А я застыла, сжимая нож, не в силах отвести взгляд от красного пятна, которое растекалось по жертвенному камню.

«Кровь — богам», — вспомнились слова Ингвильд.

— Кровь — богам, — повторила я хриплым шёпотом, не отдавая отчёта тому, что говорю.

«Мясо — нам».

— Мясо — нам.

Вокруг было тихо. Никто не шевелился.

Превозмогая оцепенение, я оторвала взгляд от кровавых разводов и нашла Эйрика.

Его лицо оставалось бесстрастным, глаза смотрели открыто. Он стоял, сложив на груди могучие руки. Не подбадривал, не улыбался. Но я поняла, что напряжение, сидевшее в нём, слегка отпустило.

Потом кто-то выкрикнул: «Гоа!» — и толпа взорвалась радостными криками. Женщины смеялись, мужчины хлопали друг друга по плечам, дети подпрыгивали на месте. А к жертвеннику уже волокли новых животных, которым сегодня предстояло уйти в общий котёл. Но резать их буду уже не я.

Мы с Эйриком всё ещё смотрели друг на друга, когда его фигуру заслонила Сигрид. Хусфрейя забрала нож.

Её пальцы коснулись моих, и я вздрогнула — от неожиданности, от контраста между её спокойствием и моим состоянием. Перевела взгляд на свои руки.

Кровь уже начала подсыхать, стягивая кожу, въедаясь под ногти. Я машинально потёрла их о подол, но это не помогло.

— Хорошо, — чуть заметно улыбнулась хусфрейя.

Подлетели знакомые женщины, хохоча, потянули меня в свой круг, где уже была Ингвильд. Их не смущало, что мои руки в крови, что на моём лице брызги крови.

— Ты сделала это! — сказала Рагна с одобрением в голосе. — Боги приняли твою жертву, весна будет щедрой.

Сделала. Не ради всех вас, а ради себя.

И ради того, чтобы доказать — я сильнее Гуннхильд.

Только внутри почему-то не было радости. Там пульсировала дыра. Холодная и тяжёлая, как тот нож, который у меня забрала Сигрид.

Где-то рядом смеялись женщины, перекрикивались мужчины, дети носились между кострами, визжа и толкая друг друга. Я утёрлась снегом и шла, не чувствуя ног, а все эти звуки долетали до меня будто сквозь толщу воды.

У нашего костра уже кипела работа. Юрса сноровисто отделяла мясо от костей, Гудрун держала плошку, в которой толкла травы для ритуальных лепёшек. Когда я подошла, они расступились, давая мне место.

— Помогай, — сказала Рагна, кивнув на тушу барашка, которую уже подвесили на рогатину. — Быстрее управимся.

Я молча присоединилась к ним. Работала механически, не задумываясь о том, что делаю. Не хотела.

Потом часть мяса сварили в котлах, часть зажарили на вертелах. Запах стоял над всей поляной — дымный, пряный, с примесью можжевельника из эля, который женщины разливали по кружкам.

Смех вокруг становился громче, люди — свободнее. Кто-то уже пускался в пляс, размахивая руками, кто-то пел, выкрикивая слова, которых я не понимала.

Я тоже пила. Эль был горьковатым, тёплым, щекочущим горло. И постепенно дыра внутри начала зарастать. Вернулись эмоции, сердце снова забилось, захотелось увидеть Эйрика.

Он стоял рядом с соседним костром. Очём-то беседовал с Бьярни и не смотрел на меня. А вот я не могла удержаться. Не поднимая головы, начала искоса поглядывать на него.

Ингвильд заметила, куда я смотрю, и хихикнула, но я не ответила. Только крепче сжала кружку и сделала большой глоток.

Женщины рядом перешёптывались, до меня долетали обрывки фраз:

— Весна будет тёплой...

— Боги довольны…

Потом кто-то вспомнил о Гуннхильд:

— Она теперь вряд ли вернётся…

И другой голос ответил:

— Тише, Ульф может услышать! Он её брат.

Я вспомнила, как он угрожал мне, и поёжилась от внезапного озноба. Поискала его глазами, но в пределах видимости не нашла. И всё же, раз женщины боялись, что он может услышать, значит, они видели его здесь, на холме.

Ко мне подбежала маленькая девочка. Это была Эльга, та самая, которая первой заболела корью. Она протянула мне лепёшку, испечённую её матерью, — тёмную от углей, с вкраплениями трав.

— Мама сказала, ты должна съесть, чтобы твоё чрево было плодовитым! — выпалила девочка.

Не дожидаясь ответа, сунула лепёшку мне в руки и убежала.

Я удивлённо застыла.

Покрутила лепёшку, понюхала, сомневаясь, стоит ли её пробовать.

— Там женские травы, — пояснила с улыбкой Гудрун.

— Зачем они мне?

Улыбка Гудрун стала таинственной. Женщины рядом с ней обменялись понимающими взглядами и тоже заулыбались так, будто знали какую-то общую тайну.