Глава 70.

«Это ведь просто роды, — повторяла я себе, наблюдая, как Ангерд топчется, тяжело переступая с ноги на ногу. — Сложные, опасные, но — роды».

Через несколько минут я разрешила ей вернуться на ложе, уже застеленное чистой рогожей, но не ложиться, а встать на четвереньки. В таком положении матка смещается вперёд, сила тяжести помогает ребёнку опуститься ниже.

— Дыши, — сказала я. — И стой так, сколько сможешь.

По моему знаку Гудрун намочила тряпки в горячей воде, отжала и приложила тёплый компресс к животу Ангерд. Та вздрогнула от неожиданности и выдохнула.

— Тепло, — прошептала, закрывая глаза. — Хорошо.

— Тепло расслабляет мышцы, — пояснила я, не вдаваясь в подробности. — Сейчас я помассирую тебе спину, а потом попробуем ещё походить.

Она кивнула, и я начала медленно водить ладонями по её пояснице, надавливая на те точки, которые помогали снять напряжение.

Весь процесс от хождения до массажа пришлось повторить несколько раз. Но внезапно Ангерд вскрикнула, меняясь в лице. Унна ахнула и отступила на шаг. Я подскочила. Но Гудрун успела среагировать первой — вот что значит опыт в таких делах.

Ей в руки упал ребёнок — плотный, мокрый, горячий комок. Головка сама выскользнула, когда Ангерд содрогнулась от очередной волны боли. Гудрун ловко подхватила его, перевернула, проверила пуповину и провела пальцем по губам. Каждый жест был отработан — эта женщина уже много раз принимала детей.

Малыш нахмурился, потом открыл рот и закричал — пронзительно и недовольно. Он был пунцовым, руки и ноги дёргались, как у рассерженного птенца.

— У тебя сын, — улыбнулась Гудрун, кладя ребёнка на грудь его матери. — Смотри, какой голосистый!

Маленький, морщинистый, с тёмными волосами — он явно был возмущён, что его так внезапно вырвали в этот холодный мир.

Ангерд улыбнулась сквозь слёзы. Унна засуетилась, накрывая мать и малыша отрезом нагретой ткани и шкурами. А я ощутила, как меня отпускает.

Ноги подкосились, и я почти рухнула на пол возле ложа.

На лице застыла дурацкая улыбка — я чувствовала её, но не могла убрать. Неимоверное напряжение, державшее меня всё это время, схлынуло, уступив место облегчению. Грудь распирала странная радость — будто я сама только что родила.

Прошло несколько минут, прежде чем я смогла подняться. Подошла к ложу, опустилась на колени, положила пальцы на запястье Ангерд.

Пульс был ровным, наполненным. Кожа под пальцами — тёплой и слегка влажной, но не липкой. Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

Потом посмотрела на рогожу под Ангерд. Кровь была, но не слишком много. Тёмные пятна расползлись по грубой ткани, однако их края уже подсыхали — значит всё хорошо.

Ребёнок тоже не вызывал беспокойства. Он дышал ровно, без хрипов. Животик поднимался и опускался в такт дыханию.

Не удержавшись, я провела пальцем по его щеке и ощутила, как внутри поднялась волна щемящей нежности. Мой первый новорождённый. Знал бы мой профессор кафедры акушерства, где я применю свои знания!

В памяти всплыл немного растерянный дядечка с пучками вечно растрёпанных седых волос. За эту причёску (вернее её отсутствие) студенты прозвали его Одуваном, и это прозвище ему неимоверно шло. Сейчас я была ему благодарна за строгость и за науку.

По моему знаку Гудрун забрала ребёнка. Я ощупала матку Ангерд через живот. Она сократилась, стала плотной, как камень. Так и должно быть.

Оставалось лишь наложить парочку швов и проверить плаценту.

Последняя уже лежала отдельно на чистой тряпице. Целая, без разрывов. Позже мать сама закопает её за порогом, чтобы злые духи не нашли дорогу к дому — таков обычай.

— Ангерд, ты справилась, — улыбнулась я, закончив накладывать швы. — Теперь ты должна отдохнуть. Не вставай до завтра. Если будет болеть или кровь пойдёт, сразу посылай за мной.

К этому времени Унна уже принесла с улицы снег, завернутый в кусок ткани. Я положила его на живот Ангерд и повернулась к Унне:

— Останься с ней на ночь. Если что, сразу зови меня. Я приду в любое время.

Та кивнула, подавая мне плошку с тёплой водой.

Я мыла руки, глядя, как вода становится мутной и розоватой. И не могла поверить, что всё закончилось. Закончилось хорошо.

В этот момент дверь за моей спиной распахнулась, словно от порыва ветра, и в дом ворвался холодный воздух. Я обернулась, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

На пороге стояла запыхавшаяся Рагна. Она тяжело дышала, пар вырывался изо рта белыми клубами.

— Раннвейг, — она шагнула ко мне, едва переведя дух. — Ты должна знать.

— Что случилось? — я выпрямилась.

— Гроа ходит по селению, — её тон был взволнованным, но не злым. — Кричит, что ты пошла против воли богов. Что Ангерд должна была молиться и просить у них прощения, чтобы они позволили ей родить, а теперь она и ребёнок умрут...

Её взгляд наконец-то упал на Ангерд, устало улыбающуюся, прижимающую к себе малыша. И она осеклась. Замерла, забыв закрыть рот.

— Интересно, откуда Гроа знает волю богов? — я обвела взглядом лица женщин. Мне было тревожно, но эту тревогу я спрятала за сарказмом. — Вы все свидетели: боги позволили этому ребёнку родиться и сохранили жизнь его матери. Значит, они на моей стороне.

Гудрун и Унна переглянулись. Одна кивнула, вторая выдохнула — медленно, с облегчением.

Я перевела взгляд на Рагну. Воздух в лёгких стал тяжелее.

— Передай всем, — отчеканила я, вкладывая в слова всю убедительность, на какую была способна, — что Гроа не знает волю богов. Её устами говорит её собственный страх.

Рагна хмыкнула. Первое изумление прошло, и теперь она смотрела на меня с привычным прищуром: то ли оценивая, то ли одобряя. Удовлетворившись осмотром, поправила плащ на плече.

— Я скажу людям твои слова, — кивнула она и вышла.

Ветер со стуком захлопнул дверь.