Глава 8.

Пока я стояла, хватая ртом воздух, Эйрик ещё раз взглянул на камень и произнёс:

— Теперь мой дом — это твой дом, маргигр. Смирись.

Затем он повернулся к Ингвильд:

— Уведи её в клеть и запри, чтобы не сбежала. Отвечаешь за неё головой.

Девочка робко кивнула и потянула меня за рукав, мягко, но настойчиво. А ярл добавил мне вслед:

— Бежать здесь некуда, маргигр. Вокруг только холод, снег и дикие звери. К тому же ворота закрыты, и я приказал спустить собак.

Ворота. Это он, наверное, про частокол, который окружает селение. А собаки…

С улицы, приглушённый стенами, донёсся свирепый лай. Судя по звуку, псы были здоровые, может, какие-нибудь мастифы. Знакомиться с ними мне не хотелось, поэтому я молча кивнула и двинулась за девочкой.

Она вела меня, держа за рукав, через всю хижину, мимо чужих взглядов.

Я не сопротивлялась. Шла, волоча ногу за ногу, погружённая в думы.

Наверное, слишком устала, чтобы бояться, и слишком замерзла, чтобы переживать. Но не настолько, чтобы не слышать летящие со всех сторон шёпотки:

— …непонятная штука…

— …кожа белая, как у пещерного жителя…

— …глаза дикие…

— …она чужая, из моря…

Они говорили обо мне.

Мужчины подбирались, когда я проходила мимо, тянулись к оружию. Женщины отводили глаза, избегая втречаться со мной взглядом. Мальчишки втягивали головы в плечи.

Эти люди меня боялись. Меня! Они видели во мне зло, которое их ярл зачем-то притащил прямо в дом.

А я смотрела на них в ответ — и не верила, что это всё происходит со мной. Шла, стиснув зубы, на нетвёрдых ногах, но внутри билась в истерике.

Часть меня — рациональная часть, привыкшая доверять доказательной медицине — отказывалась принимать за реальность то, на что смотрели мои глаза. Она продолжала с отчаянием утопающего цепляться за надежду, что всё это — лишь сон. Затянувшийся странный кошмар.

А вторая часть просто бегала с воплями внутри подсознания и рвала волосы в нежных местах.

Потому что если это всё правда, если я не сплю, не лежу в бреду или в коме… То это просто… (тут культурный словарный запас резко иссяк, а мысленный голос перешел в истерический смех).

Короткое хихиканье сорвалось с моих губ, когда Ингвильд подвела меня двери в противоположном конце дома. Низкой и кривой, наспех сколоченной из грубых досок, скреплённых железными полосами.

Бросив на меня опасливый взгляд, девочка толкнула дверь. Та со скрипом открылась.

Внутри оказалась не комната, а пустая кладовка без окон. Клеть, как сказал Эйрик.

Я поёжилась и невольно попятилась: воздух здесь был холоднее. И запах стоял, будто в погребе. Окон не было, но сквозь многочисленные щели в стенах пробивался серый свет и тянуло холодом.

Ингвильд жестом показала, чтобы я вошла внутрь. Её взгляд выражал сожаление.

— Теперь это твой дом, маргигр, — опустив голову, повторила она слова ярла. — Принеси нам удачу.

Понимая, что сопротивляться бессмысленно, я молча шагнула внутрь.

Ингвильд осталась снаружи. Она замешкалась, будто хотела ещё что-то сказать. Но в последний момент передумала и потянула дверь на себя.

Раздался глухой стук засова.

Безрадостно хмыкнув, я огляделась.

Ну да, не пятизвездочный отель. Земляной и холодный пол, голые стены. А из мебели — охапка соломы в углу. Сверху на собому была брошена шкура,такая старая, что некоторые участки на ней полысели.

Я стояла, изучая клетушку и слушая звуки, доносившиеся снаружи. Но холод быстро пробрался под одежду и заставил вздрогнуть.

Пожалев об оставленном скёльке, я со вздохом села на солому и натянула шкуру на плечи.

Солома хрустела и кололась. Шкура оказалась жесткой и воняла псиной так, что на глаза навернулись слёзы. Однако я больше не двигалась. Просто сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на щель, из которой лился бледный свет.

Меня охватила апатия.

Нет, еще не принятие. И не смирение. Скорее, оцепенение, вызванное жуткой обречённостью, которой было пропитано всё это место.

Да, именно всё.

Не только клеть, в которой меня заперли, или хижина, а вся эта земля — всё поселение, даже берег, небо и море.

Безнадёга. Вот что я ощущала. Вот что видела в глазах тех людей. Ни надежды, ни веры.

И это было по-настоящему страшно.

Я сама не заметила, как подтянула колени к груди, обняла их и начала потихоньку покачиваться. В голову упорно лезли мысли о маме, которая обязательно будет звонить — и не дозвонится. О подругах, которые сейчас наверняка в ужасе от моего исчезновения. О людях, которые меня ищут…

Мои глаза оставались сухими, но грудь будто сдавил невидимый обруч, и с каждой минутой, проведенной взаперти, это давление становилось сильнее.

Вскоре свет за щелью померк. В клети наступила тьма, такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

Холод усилился. Я хотела плотнее закутаться в шкуру и вдруг заметила слабый свет.

Это светился камень у меня на груди.

Ахнув, я сжала его в ладони. Он был тёплым на ощупь, как тогда, в заливе! И снова пульсировал, будто сердце.

Тук-тук… тук-тук…

Я машинально начала дышать в такт этому пульсу. Зажмурилась и изо всех сил представила себе свет на набережной, запах глинтвейна, гомон толпы. Попыталась ощутить тот самый рывок, который принёс меня сюда, и… ничего.

Только гладкость камня в потной ладони и шорох одежды.

Никакого толчка. Никакого пути назад.

Вот тогда пришли слёзы.