Глава 83.

В тот момент я вдруг поняла самое главное. Я не единственная, кто сделала сегодня выбор. Эйрику тоже пришлось выбирать — и он выбрал меня.

От осознания истины в горле встал ком. Я сглотнула, чтобы удержать слёзы, и почувствовала, как они обжигают горло. Потом, собираясь с мыслями, поправила камень. И тихо созналась:

— Но я не знаю, что делать…

Сигрид не удивилась, будто ждала этих слов. Только протянула руку и положила поверх моей. Её ладонь была сухой и тяжёлой, но мне стало легче дышать.

Из очага тянуло жаром, смешанным с запахом дыма и прогорклого жира. С женской половины доносились тихие голоса и скрип веретён, иногда их прерывало покашливание Халльдоры. Нам никто не мешал.

— Я была такой же, как ты, — неожиданно сказала хусфрейя, — когда отец Эйрика привёл меня в этот дом. Я не знала, что делать. Думала, что умру.

По её губам скользнула усмешка. Но глаза не улыбались — в глазах светилась усталость, свойственная всем людям, которые видели слишком много, чтобы смеяться над прошлым.

— Мой муж уходил в море на недели. Я оставалась одна с людьми, которых не знала. Сначала боялась, не спала по ночам, прислушивалась к каждому звуку. Потом поняла: если буду бояться, наш сын вырастет трусом. Я научилась быть сильной ради него. Ты тоже научишься.

Она сжала мою ладонь чуть крепче — не больно, но ощутимо, будто хотела передать мне что-то, чему не было названия.

— Впереди трудные времена, Раннвейг. Но ты справишься.

— Ты так веришь в меня? — спросила я глухо.

— Я верю своему сыну. Мой ярл ни разу не дал мне повода в нём усомниться.

Отпустив мою руку, Сигрид поднялась. На мгновение задержалась, глядя на меня сверху вниз, и добавила:

— Иди к Ангерд. Там тебя ждут.

Я кивнула, чувствуя, как внутри становится легче. Не потому, что страх ушёл — он остался сидеть под рёбрами, холодный и липкий. Но теперь я знала, что нужно делать.

Когда встала, ключи на поясе качнулись и звякнули, напоминая о моём статусе. Женщины в углу на миг прекратили разговоры, но тут же вновь вернулись к работе, а я направилась к дверям. Толкнула дверь и вышла в серый весенний день.

Дом Ангерд встретил меня теплом и запахом молока. Я вошла, и Унна, сидевшая с шитьём у стены, где сквозь щель между брёвнами пробивался тусклый свет, подняла голову. Увидела меня — и выдохнула с облегчением, будто боялась, что я не вернусь.

Ангерд лежала на шкурах, прижимая к груди сына. Он был сыт, розов и спокоен. Увидев меня, она улыбнулась — устало, но счастливо.

— Я слышала, Ульф и Гроа сбежали, — сказала она.

Я села на лавку рядом. Проверила пульс, посмотрела, как дышит ребёнок. Всё было хорошо.

— Их найдут, — заверила я, не позволяя себе сомневаться. — Главное, что ты и твой сын в безопасности.

Тот день был обычным днём, ничем не отличавшимся от череды предыдущих. После Ангерд я пошла проверять другие дома. Сначала одна, потом ко мне присоединилась Ингвильд.

Мы обходили одно жилище за другим. Я смотрела на раны, которые заживали, на детей, которые кашляли, на стариков, которые дышали тяжело и с присвистом. Ничего серьёзного. Только привычная жизнь, которая продолжалась вокруг меня.

В одном доме я задержалась дольше. Мальчик лет пяти сидел на нарах, глядя на меня с испугом. Его лицо было бледным, губы сухими, под глазами залегли тени.

Сев рядом, я взяла его руку — она была тонкой, горячей, с едва заметным пульсом. По моей просьбе мать принесла воды. Я смочила тряпку, приложила ко лбу. Кожа мальчика была сухой, как бумага. Он вздрогнул, но не заплакал.

— Это пройдёт, — сказала я его матери. — Давай ему ивовый отвар. Три раза в день. И обтирай водой, если будет горячий.

Женщина кивнула. Я поднялась и увидела, как она смотрит на меня. В её взгляде не было страха. Только надежда. У меня внутри что-то дрогнуло — не боль и не радость, а что-то среднее. Чувство, что я нужна. По-настоящему нужна.

Вечером я помогала раскладывать ужин. Похлёбка, лепёшки, кружки с настоем. Я разносила их, ставила перед людьми, не глядя им в лица. Хотелось остаться незаметной. Исчезнуть. Но я чувствовала их взгляды, даже когда не смотрела на них.

Те, кто были против меня, не изменились. Эти люди по-прежнему избегали меня. Когда я проходила мимо, они замолкали. Когда я уходила — начинали шептаться.

До меня долетали обрывки их слов — они не называли меня по имени, говорили «она». И в этом «она» я слышала отчуждение. Оно было таким же холодным и опасным, как глыбы льда на побережье. И я не знала, как растопить этот лёд.

— Раннвейг, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. В проходе стояла Сигрид. Её взгляд был спокойным, без напряжения.

— Завтра будем солить рыбу, — сказала она. — Ты поможешь.

— Хорошо.

Она развернулась и ушла, не добавив ни слова. Будто и не было между нами утреннего разговора, не было откровений.

Солнце медленно садилось. Тени вытягивались во дворе, становились длинными, и в доме зажгли масляные лампы. Свет был тусклым, жёлтым, с дрожащим фитилём.

Я села на лавку у очага, руки упали. Огонь трещал, бросая тени на стены. А я смотрела на пламя и ждала.

Ждала. Сама не зная чего. Может быть, звука знакомых шагов. Может быть, голоса. Или просто знака, что всё будет хорошо.

Люди постепенно расходились по своим нарам. Первыми захрапели старики. Потом притихли дети. Дольше всех перешептывались женщины. Те, чьи мужья ушли с Эйриком. Казалось, они ничуть не тревожатся, а у меня в груди было пусто. Не больно — просто пусто. Как будто кто-то вынул всё, что было внутри, и оставил только оболочку.

Я сидела, сверлила взглядом огонь и ждала. Ждала, пока Эйрик вернётся. Или пока я перестану ждать. И не знала, что делать с этим ожиданием.

Но он не вернулся.