Глава 86.

На длинный дом опустился вечер. Ветер улегся, с улицы доносилась капель. Но настроение было совсем не весенним.

Люди расходились по нарам, укладывались, укрывались шкурами. Я слышала, как храпят старики, как хныкают дети. Как беспокойно ворочаются женщины, переживая о завтрашнем дне, и как бряцают железом мужчины, проверяя остроту мечей и крепость щитов.

Голоса стихали, один за другим. Дом погружался в тревожную тишину. Такую, что бывает лишь перед битвой и перед грозой.

Я сидела у очага, теребя кусок льняной ткани — ветхой, с обтрепанными краями, уже не годной для одежды. Щипала её на волокна, отрывала одну нить за другой, превращая в мягкую, рыхлую корпию, которая впитывает кровь не хуже, чем вата. Понимала: скоро нам понадобится дополнительный перевязочный материал.

Пальцы двигались механически. Работа была простой, не требующей ума. Руки сами знали, что делать, а мысли были далеко-далеко.

То есть в нескольких шагах от меня.

За темной, обтянутой шкурой дверью клети, почти сливающейся с полумраком. Из-за которой доносились шаги Эйрика.

Я слышала, как он там ходит. Словно медведь, запертый в клетке, или человек, которого одолевают тяжелые думы.

Иногда его шаги затихали. Он останавливался, будто прислушивался. Потом что-то перекладывал, двигал. Снова начинал ходить.

Он ушёл туда час назад, сразу после ужина, и с тех пор дверь не открывалась. Я не знала, нужна ли ему. Потому и сидела здесь, в одиночестве, нервно щипала корпию и прислушивалась к каждому звуку, не в силах остановить ни рук, ни мыслей.

Если бы он хотел, чтобы я пришла, он бы позвал. Но он не зовёт. Может, он не хочет меня? Может, я ему не нужна?

Я пыталась себя убедить, что он просто занят. Что он устал. Что он не хочет меня беспокоить.

Но страх быть отвергнутой оказался сильнее. Он поднимался откуда-то из глубины, скользил по нервам, как смычок по струнам, заставлял мое дыхание сбиваться, а ладони — потеть.

Дергая нитки непослушными пальцами, я не знала, что делать. Идти самой или продолжать ждать, боясь, что если не пойду, то упущу единственный шанс? А если пойду — вдруг он подумает, что я навязываюсь?

Завтра может все измениться. Завтра я могу потерять его навсегда.

Так какой же ответ будет правильным?

Не выдержав, я резко встала. Меня словно пружиной подбросило. Выпустила из рук остаток ткани и вышла из-за стола.

Внутри всё дрожало. Пальцы рук и ног нервно сжались. Я сделала шаг, другой, немея от собственной смелости, и ещё один…

Ноги сами несли меня к заветной двери.

Если кто и смотрел мне вслед — я не видела. В тот момент это было не важно.

У двери мой запал оборвался. Я замерла, собираясь с духом, прислушалась. С той стороны было тихо. Может Эйрик уже уснул, а я ему помешаю?

Мысль была рациональной, но она опоздала. Потому что моя рука уже поднялась, собираясь толкнуть дверь.

Сердце замерло, горло сжалось. Воздух застыл в грудине комком…

И в этот момент дверь распахнулась.

Эйрик стоял на пороге, прямо передо мной. Высокий, широкоплечий, в выпростанной рубахе. Его лицо, освещённое только углями, было взволнованным и нетерпеливым.

— Раннвейг… — не сказал он, а выдохнул с непривычным мучительным облегчением.

Жадный взгляд скользнул по моей поднятой руке, по лицу, выдавая все тайное, задержался на губах. Кадык нервно дёрнулся.

Он чувствовал то же самое, что и я. Он так же боялся. Нерешительность, ожидание, желание — все это плескалось в его глазах. Но в его языке не было слов, чтобы сказать мне об этом.

Мы замерли в шаге друг от друга. Я видела, как он дышит — ровно, но с задержкой, будто каждый вдох требовал усилия. Воздух между нами накалился, стал плотным, тишина — такой острой, пронзительной, что в ней даже любой шорох казался ударом грома…

Он первым нарушил молчание.

— Ты собиралась войти, — это был не вопрос — утверждение.

Эйрик знал это, ждал этого, хотел этого.

— Да, собиралась, — ответила я дрогнувшим голосом.

Но взгляда не отвела.

Долгую секунду мы так и стояли, разделенные полоской света. Потом Эйрик протянул руку и взял мою ладонь.

Тепло его руки передалось мне через кожу. Я ощутила, как оно разливается от пальцев к груди, и по всему телу.

Он не сказал ни слова. Просто сжал мою руку и, не отпуская, шагнул назад, в темноту своей клети.

В его жесте не было власти, не было права собственника. Я почувствовала лишь просьбу остаться — и переступила порог.

Дверь за моей спиной тихо прикрылась. Теперь мы были одни. Отрезанные от общего дома и от всего мира.

Медленно, будто боясь спугнуть, Эйрик притянул меня к себе. Я не сопротивлялась, лишь затаила дыхание. В темноте не было видно лица, лишь силуэт надо мной.

Я почувствовала, как он поднял руку. Его пальцы коснулись моей щеки, скользнули по скуле — от крыла носа к уху, срывая тихий вздох с моих губ. Дыхание Эйрика стало глубже и тяжелее.

Он дрожал — мужчина, который не боялся выходить в бушующее море на утлом деревянном суденышке, не боялся крови и смерти, дрожал сейчас, здесь, в тишине, стоя рядом со мной. И гладил мое лицо осторожно, на ощупь, словно не верил в происходящее.

Его пальцы двинулись вниз, задержались возле уголков рта. Я услышала, как он сглотнул.

— Я потерял покой с того дня, как вытащил тебя из воды, — раздался тихий хриплый голос.

Знал бы он, что я тоже!

Спрятав улыбку, я привстала на цыпочки. Обхватила его за плечи. Ощутила, как под тканью рубахи перекатываются его мышцы — широкие, твёрдые, напряжённые. Как взволнованно стучит его сердце.

Наши лица оказались друг против друга. Глаза в глаза, дыхание смешалось.

Эйрик застыл, не понимая, что я хочу сделать. Его пальцы так и замерли у меня на лице. Он не двигался. Почти не дышал.

И тогда я прижалась губами к его губам.