Глава 94.

Думать о плохом не хотелось, но прятать голову в песок — тоже. Война — это раненые. Значит, меня ждёт большая работа.

Войдя в дом, я остановилась у очага и посмотрела на женщин.

Они сидели на лавках и тихо переговаривались. Кто-то прял, кто-то шерсть чесал, кто-то чистил коренья или молол ячмень. Даже в такое неспокойное время они все были заняты делом. Но когда хлопнула дверь — замолчали и обернулись ко мне.

Я обвела взглядом их лица — напряжённые, но без страха. Они смотрели с вопросом: что делать? И ждали не просто слов, а руководства к действию.

— Фру Раннвейг, — первой заговорила Рагна, — что решили на тинге?

Фру… Прежде так обращались только к хусфрейе. А теперь и ко мне.

— Сражаться, — коротко ответила я.

В воцарившейся тишине единственным звуком оказался стук топора, доносившийся с улицы.

В тот день до глубокой ночи никто из нас не присел.

Я собрала всех женщин, способных двигаться, и детей старше десяти лет — и раздала им задания. Одних отправила в лес резать ивовые ветки. Вторых — кипятить бинты и щипать ветошь на корпию, третьих — варить щёлок и мыло — единственный доступный нам антисептик.

Я не командовала, просто говорила, что нужно делать, и они делали. Сначала медленно, нерешительно поглядывая друг на друга, потом всё быстрее. Работа помогала отвлечься от мыслей.

Сама я крутилась вместе со всеми. Выбрав минутку, отозвала в сторону тех, кто уже помогал мне прежде ухаживать за ранеными и больными, и на куске старой кожи показывала им, как правильно промывать раны — от центра к краям, не касаясь пальцами того, что уже очищено. Как их зашивать — колотые, резаные, рваные. Как распознать вывих и перелом, как их зафиксировать. И как понять, когда даже божественное вмешательство не поможет.

Меня слушали, не перебивая. Кто-то задавал вопросы, кто-то кивал, кто-то смотрел на мои руки и запоминал движения. При этом лица женщин становились спокойнее. Они уже знали: мои разговоры — не пустые слова.

К вечеру воздух в доме и во дворе пропах травами, мылом и мокрой тканью. Трещал огонь, стучали ножи, плескалась вода… Но останавливаться ещё было рано.

В какой-то момент я заметила Сигрид.

Она стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на нас. Не вмешивалась. Не поправляла. Просто смотрела.

В её глазах я прочитала удовлетворение. Словно она наконец увидела то, что хотела увидеть.

Когда пришли мужчины, укреплявшие частокол, мы быстро накрыли столы и разнесли плошки с ужином.

Эйрика не было — он уехал на дальние заставы. Я ждала его, при каждом звуке оглядываясь на двери, пока Бьярни не сжалился и не сказал, что ярл вернётся не раньше утра.

Но я всё равно сидела, не желая уходить в пустую клеть. Рядом со мной толклась Ингвильд, заглядывая мне в глаза. В конце концов она уснула, положив голову мне на плечо. Пришлось разбудить её и отправить спать.

К этому времени дом затих, огонь в очаге погас. Я тоже поднялась, понимая, что в моих посиделках нет смысла. Вошла в клеть, где всё было связано с Эйриком и напоминало о нём. Легла поверх шкур, не чувствуя холода, и провалилась в сон, будто в прорубь.

Сколько спала — не знаю. Просто в какой-то момент ощутила, что лежу в тепле, укрытая одеялом, а в груди разливается странная лёгкость.

Открыв глаза, увидела Эйрика.

Он сидел на краю ложа, одетый — в той же тёмной рубахе, что и вчера. Волосы чуть влажные, значит, уже умылся. Взгляд спокойный, сосредоточенный. Только небольшие тени под глазами выдавали, что этой ночью мой муж не спал.

В руках у него была кружка, из которой поднимался горячий пар с запахом можжевельника. Лайкнисдрюккр — я узнала напиток хусфрейи.

В клети было тепло — угли в очаге дышали жаром. Вероятно, Эйрик развёл огонь, когда вернулся. Их свет падал на его лицо снизу, подчёркивая скулы и шрам.

Увидев, что я проснулась, он протянул мне кружку.

Я села, поправляя одеяло, норовившее соскользнуть с плеч. Взяла кружку и сделала глоток. Отвар был горьким, пряным.

— Ты не спал? — я подала голос, чтобы разбить тишину.

— Нет.

Помолчав, он добавил:

— Мои херсиры и часть старейшин приняли твой план. Остальным придётся смириться.

Я тихо выдохнула, чувствуя, как внутри словно медленно разжимается пружина и расправляются лёгкие. Стало легче дышать.

— А что насчёт скрелингов? — спросила я, опуская кружку на нары рядом с собой.

Эйрик помедлил. Его пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки.

— Отправим послов. Эйнар вызвался идти.

Я подняла голову.

— Сам?

— Сам. Он знает язык. Был у них в плену… мальчишкой.

Я смотрела на мужа, пытаясь понять, что он чувствует. Эйнар — его человек, его херсир. Отправлять его к врагам — риск, который мог стоить жизни.

— Если они согласятся, наши шансы повысятся, — тихо заметила я.

Он не ответил. Но я заметила, как сжались его челюсти, и прочитала во взгляде то, что ни один из нас не хотел озвучивать: если Эйнар не справится, мы обречены.

Между нами повисла пауза. Наконец Эйрик тихо признался:

— Эйнар был с моим отцом. Всегда рядом. Я не хочу его потерять.

Мне хотелось сказать: мы справимся. Но язык даже не шевельнулся. Слишком пафосно прозвучали бы эти слова, слишком громко и самонадеянно для момента. Ведь мы говорили о человеке, который идёт на смерть. И здесь не было места пустым обещаниям.

Поэтому я опустила кружку на пол и поднялась. Босиком, чувствуя, как холодный земляной пол обжигает ступни, подошла к мужу. И положила ладонь ему на грудь, туда, где под тканью билось сердце.

Дыхание Эйрика стало глубже. Пульс ускорился.

Он тут же накрыл мою руку своей и сжал пальцы. Но не больно, а так, словно хотел запомнить это ощущение.

— Твой херсир знает, что делает, — сказала я. — Доверься ему.

Вместо ответа он притянул меня к себе, усадил на колени и зарылся носом мне в шею.