Глава 95.

К моему удивлению, в длинном доме царила привычная будничная суета.

Старики за столом скребли ложками, выгребая остатки каши.

Двое мужчин переговаривались у стены. Голоса их были тихими, но я расслышала обрывки фраз: «…западную стену надо укрепить…», «…Бьярни сказал, брёвен хватит…».

Женщина у очага ругалась на ребёнка, который сунул пальцы в горшок с жиром.

Дети, уже забывшие вчерашний страх, возились в углу. Их смех был громким, высоким, почти неуместным.

Кто-то громко чихнул, кто-то похлопал его по плечу, прогоняя даургов. Обычная жизнь. Или то, что от неё осталось.

Но когда мы появились — всё стихло.

Стук ложек, голоса, шорох одежды — всё растворилось в навалившейся тишине. А взгляды обратились к нам.

Даже дети замерли. Только огонь продолжал жить своей жизнью. Его треск оказался единственным звуком, наполняющим дом.

Эйрик обвёл взглядом зал. Я стояла рядом с ним, на шаг левее, и чувствовала, как воздух становится плотным — от того, как эти люди смотрят на нас, от их ожидания.

Они знали про тинг и про то, что мнения разделились. Но сейчас ярл должен был сказать своё слово.

— Я принял решение, — начал он ровным тоном, в котором под кажущимся спокойствием звенела холодная сталь. — Мы последуем плану Раннвейг. Будем воевать малыми отрядами, ночью, из засад. Жечь обозы, уходить в леса женскими тропами. Разобьём армию Хакона по частям, пока он не дошёл до наших стен.

Тишина стала тонкой, звенящей. Кто-то из женщин ахнул, прикрыв рот ладонью. Мужчины сжимали кулаки, недоуменно переглядывались, качали головами, но никто не сказал ни слова.

Первым нарушил молчание Руфус — старейшина дома, сидевший сейчас к очагу ближе всех. Его лицо было серым, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд устремлён на меня.

— С каких пор Эйрик Сёрдсон слушает женщину? Она хочет, чтобы мы воевали как трусы. Как воры. Это не наша война.

Несколько стариков за его спиной, таких же седых и тщедушных, закивали, соглашаясь. Их взгляды наполнились осуждением.

Но я не опустила глаза. Не сдвинулась с места и не дала Эйрику за меня заступиться. Остановила мужа, коснувшись его плеча, и с лёгкой улыбкой спросила:

— Мы? Кто это «мы»? Руфус, ты возьмёшь меч и пойдёшь воевать?

Старик стукнул кулаком по столу:

— Ты позоришь нашего ярла!

— И чем же? Тем, что хочу сохранить его людей живыми так же, как мой отвар сохранил твои зубы?

Руфус побагровел. Его голова затряслась от возмущения, длинная, поредевшая с возрастом борода заходила как помело.

— Ты смеешь говорить о моих зубах перед всем домом? — выкрикнул он, вновь ударяя по столу. — Ты, чужачка, которая не знает наших обычаев?

— Хватит.

Эйрик сказал это не громче обычного. В его глазах не было гнева, но старик замолчал так резко, словно его отключили.

— Ты забываешь, что Раннвейг — моя жена, — Эйрик чеканил каждое слово. — Она спасла много жизней. Она доказала, что достойна сидеть рядом со мной. А я твой ярл, и я принял решение. Но если кто-то считает, что знает лучше…

Сделав паузу, Эйрик прошёлся неторопливым взглядом по лицам. Лица бледнели и стыдливо опускали глаза.

— …то может озвучить свой план. Как победить Хакона и сохранить наших воинов?

Руфус открыл рот. Закрыл. Его лицо, ещё секунду назад багровое от гнева, вдруг посерело. Взгляд забегал, ища поддержки. Я напряглась, ожидая продолжения спора, но внезапно услышала голос Бьярни:

— Какая разница, как мы будем воевать. Главное — победить. Если проиграем — честь нам не поможет.

Его поддержали несколько хускарлов. Я заметила, как Эйрик и Бьярни обменялись быстрыми взглядами. Значит, ярл уже обсудил стратегию со своими приближёнными, и они её приняли.

— Кто-то ещё хочет возразить? — спросил Эйрик.

Ответом было молчание.

Руфус пробормотал что-то неразборчивое, отворачиваясь к очагу. Его плечи опустились, руки бессильно упали на стол. Он будто сдулся. Уткнулся взглядом в пустую миску и больше не поднимал головы.

В тот же день мы отправили наше посольство. Оно состояло из трёх человек, одной лошади и волокуш с подарками. Маленький обоз возглавил Эйнар.

Мы долго думали, чем можно переманить скрелингов на свою сторону. Эйрик сказал, что они крадут оружие с тел убитых викингов. Но дарить мечи было опасно: они могли обратить наш дар против нас. Поэтому, посоветовавшись, нагрузили волокуши тем, что было у них в дефиците: вязаными, деревянными и железными вещами.

Всё это сносили люди из разных домов. Приносили лучшее, что у них было. Все понимали: скрелингов можно ненавидеть, но сейчас от наших даров зависят жизни послов и исход войны с Хаконом.

В итоге у нас получилось три огромных мешка. Один был набит шерстяными чулками, шарфами и варежками. Второй — рукоятками для инструментов, заготовками для луков, даже простыми деревянными мисками и ковшами.

В третий мешок собирали железо. Оно здесь было дороже золота — каждую иглу, каждый нож привозили с юга, выменивая на меха и моржовую кость. Люди неохотно расставались с тем, что служило им годами. Но отдавали.

Я стояла рядом с волокушами, когда к мешку подошёл Хальвдан — тот самый мужчина с южного хутора, который выступал против меня на тинге. В руках он сжимал нож. Старый, потёртый, с рукоятью, обмотанной кожей. Но лезвие было чистым и острым, луч солнца играл в нем, как в зеркале.

— Этот нож моего отца, — сказал Хальвдан, не глядя на меня. — Он передал его мне, когда я стал мужчиной. Я думал, что передам его своему сыну.

Он замолчал. Потом шагнул к мешку и положил нож поверх остальных вещей. Его рука задержалась на мгновение, он не хотел его отпускать. Но все же резко разжал пальцы и отступил.

— Пусть принесёт удачу, — буркнул, отведя взгляд, и пошёл прочь.

В этом была вся суть этих людей: они могли ненавидеть меня. Могли не доверять. Но когда дело касалось выживания — отдавали последнее.