Глава 96.

А для вождя мы собрали отдельный мешок. Я переживала, что у местных аборигенов может быть непереносимость лактозы. Но всё же рискнула и положила в дар немного масла и сыра.

Сейчас, ранней весной, молоко было огромной ценностью, которой кормили детей. Но Ангерд, Унна и ещё несколько женщин откликнулись на мой призыв. Они пожертвовали пищу со своего стола.

Обоз уже собрали и выдвинули к воротам, когда мы услышали крик. Сначала я не поняла, кто это, но голос был женским, срывающимся от быстрого бега.

— Стойте! Подождите!

Я обернулась. По единственной улице селения в нашу сторону бежала Това. Та самая краснолицая женщина, ни разу не пустившая меня на порог. Та, что ставила защитные знаки на косяках и шепталась за моей спиной.

Она запыхалась. Её лицо, обычно хмурое и настороженное, сейчас было красным от бега, в глазах плескалась непонятная смесь отчаяния и боли. На миг я даже подумала, что у неё кто-то умер.

Она прижимала к груди что-то яркое, синее, выделяющееся на фоне её серой одежды.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что это отрез ткани. Не похожий на грубый вадмаль, из которого здесь шили одежду. Я таких тканей здесь ни разу не видела. Да и собравшиеся у обоза люди, которые вышли провожать послов, тоже стояли в полной прострации.

Подбежав к обозу, Това остановилась. Перевела дух. Её взгляд на мгновение задержался на мне, такой же неприязненный, как и всегда. Затем она глянула на Эйнара, стоящего у волокуш. Потом на Эйрика. И вновь на меня.

— Вот, — шагнув ближе, всучила мне свою ношу. — Это блейя.

Сделала это резко, почти швырнула отрез в мои руки.

Я, опешив, машинально прижала его к груди.

На ощупь ткань оказалась мягкой и гладкой, как те, что мне довелось носить в прежней жизни. Не сдержавшись, я потёрла край между пальцев и подняла взгляд на Тову.

Женщина не смотрела на меня. Она не сводила глаз с ткани в моих руках. Вид у неё был такой, словно она расставалась с любимым.

— Я берегла её на свадьбу для дочери, — начала она, судорожно вдохнув. — Чтобы краше всех была моя Йофрид…

И оборвала себя, резко махнув рукой. Сжала губы в тонкую линию.

Я протянула ей ткань.

— Возьми. Не нужно отдавать то, о чём будешь жалеть.

Но она отступила и спрятала руки за спину.

— Нет, — сказала дрогнувшим голосом, — если фюльк погибнет… моя дочь станет рабыней Хакона. А рабыням такой наряд ни к чему.

Потом оторвала вымученный взгляд от ткани и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я не верю тебе, чужачка. И никогда не поверю. Но если твоё колдовство спасет нас, то я не буду мешать.

Несколько мгновений мы мерялись взглядами, потом я кивнула:

— Хорошо. Такой дорогой подарок отправим вождю.

Това не ответила. Развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Но в последний момент я заметила, как в её глазах мелькнуло облегчение. Она боялась, что я не приму её дар.

— Скрелинги — дикари, — сказал Эйрик, с сомнением глядя на яркий отрез в моих руках. — Они не оценят.

Я прикинула: там метра два — два с половиной. Как раз, чтобы сшить сарафан или плащ. И усмехнулась:

— Мужчина может и не оценит. Но у вождя наверняка есть жена или дочь. Женщина будет рада красивой ткани больше, чем топору.

Провожать обоз вышли все от мала до велика.

Люди бодрились. Наши послы улыбались, хлопали друзей по плечу, обнимали жён. Но улыбки были натянутыми, а прощание выглядело так, словно эти трое собирались уйти навсегда. Не было ни громких голосов. Не было смеха в толпе.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри становится тесно.

Эйнар обменялся с Эйриком рукопожатиями и повернулся ко мне. Его светлые глаза встретились с моими. Затем взгляд скользнул ниже, на тёльр.

— Я не верю, что боги слышат наши молитвы, — сказал херсир, улыбнувшись краешком рта. — Но может быть, они услышат тебя. Попроси у них удачи для нас, ярлскона.

Я открыла рот. Хотела сказать что-то вроде «будь осторожен» или «я верю в тебя». Но слова не шли. Они лежали в груди, будто камни.

— Ты… — начала я и замолчала.

Сглотнула сухим горлом.

Он ждал, не проявляя нетерпения.

— Ты должен вернуться, — со второй попытки всё же сказала я и бросила взгляд на мужа. — Ты нужен Эйрику. Нужен нам.

— Я попытаюсь, — раздался ответ.

Люди не двигались, пока фигурки послов не скрылись за холмистым ландшафтом. Только потом начали расходиться — медленно, нехотя, будто с поминок. И постепенно возвращаться к работе.

А я не могла найти в себе сил даже пошевелиться. Мои мышцы оцепенели от мысли, что, возможно, я отправила троих добровольцев на смерть.

Так и стояла, глядя в ту сторону, где они исчезли, пока не почувствовала, как Эйрик коснулся моей спины. Его рука была тёплой, уверенной.

— Теперь будем ждать, — сказал он тихо. — Ждать послов и готовиться к войне.

— А если они не вернутся? — прошептала я, только сейчас осознавая всю тяжесть своего решения.

— Тогда мы будем воевать одни, — просто ответил он. — Так, как умеем.

Он обнял меня, и несколько долгих мгновений мы стояли так, в тишине, прижавшись друг к другу. Моя голова лежала у него на груди. Я слушала, как стучит его сердце, и этот размеренный стук был моим якорем, не дающим уйти в пучину отчаяния.

Я не хотела уходить. Не хотела возвращаться в дом, где ждала ответственность, к которой я не готова.

— Тебе холодно, — произнёс Эйрик внезапно.

Я моргнула, не сразу поняв, о чём он говорит. Только потом осознала, что мелкая дрожь бьёт меня изнутри. А я её даже не замечала, пока стояла, уткнувшись лицом в грудь мужа.

— Я не замёрзла, — попыталась возразить.

Однако Эйрик уже снял свой скёльк и накинул мне на плечи. Тяжёлый, согретый его телом, пропитанный запахами холодного северного моря, талых льдин, дыма и вара, которым смолили лодки.

Он резко, без лишней нежности запахнул его на мне и снова обнял, продлевая минуту затишья.