Глава 97.

Время тянулось убийственно медленно. Каждый день превратился в пытку ожиданием. Наверное, именно тогда я в полной мере осознала значение фразы «промедление смерти подобно».

Я просыпалась до рассвета, бесшумно выскальзывала из-под шкур — одна, потому что Эйрик почти не спал с той ночи, как послы ушли, — выходила к воротам и смотрела на дорогу, которая терялась в темноте. Возвращалась в дом только когда пальцы начинали неметь от холода.

Днём занималась тем, что умела лучше всего: увеличивала запасы своих примитивных медикаментов и перевязочного материала, обходила детей и стариков, учила женщин, как останавливать кровь и накладывать повязки. Среди нас ещё не было раненых — бои шли далеко от селения, на южной границе фюлька. Там войско Хакона встретили люди Гуннара.

Но я знала: это лишь временная отсрочка. И если не подготовлюсь сейчас, потом будет поздно.

Работа помогала не думать, но мысли всё равно возвращались к Эйнару и его людям. К скрелингам, которых я никогда не видела. К тому, что может случиться, если они не придут.

Эйрик почти не появлялся в длинном доме. Лишь иногда, глубокой ночью, сквозь тяжёлую дрёму я чувствовала, как шкуры рядом со мной прогибаются под весом его сильного тела.

Он тихо ложился рядом, боясь меня потревожить. Но к тому времени, как я просыпалась, его уже не было. Только сбитые шкуры и запах, оставшийся на них, напоминали, что он приходил.

Порой он оставлял мне незатейливые знаки внимания. Я находила на своей подушке то веточку карликовой берёзы — голую, но с уже набухшими почками. То небольшое птичье перо. То блестящий, обточенный водой камешек с берега.

Эйрик приносил их, когда возвращался с проверки дозоров. Я прижимала находку к сердцу и чувствовала, как в груди разрастается новое чувство — тёплое, неловкое, почти болезненное, от которого становится трудно дышать.

В такие минуты на глаза наворачивались слёзы.

Я злилась на себя за эту слабость. За то, что простой жест мужа, которого я даже не видела, мог выбить меня из колеи. И всё же позволяла себе немного поплакать. Тихо, чтобы никто не услышал. А потом вытирала слёзы и шла в длинный дом заниматься делами.

Здесь, в клети, за закрытыми дверями, я могла быть собой — слабой, испуганной Ритой, которую вырвали из привычного мира и бросили в этот холод и мрак. Но там, в длинном доме, я была ярлсконой и сильной советчицей. Я была Раннвейг.

Однажды, кажется на третий день, я вышла к воротам раньше обычного и застала там мужа. Была глубокая ночь, Эйрик стоял, опершись плечом о столб, и смотрел на холмы.

— Почему ты не спишь? — спросила я, подходя и вставая рядом.

— А ты?

Мы оба знали ответ. Никто из нас не спал нормально с тех пор, как послы ушли.

— Если они не вернутся, — тихо сказала я, — это будет моя вина.

Эйрик покачал головой.

— Нет. Это будет вина тех, кто не дал нам другого выбора.

Он стоял очень близко, почти задевая меня плечом. Я слышала, как он дышит, и мне безумно хотелось, чтобы он меня обнял.

Но я не просила. Не могла.

Если бы попросила — он бы понял, что я слабая. Что его Раннвейг — всего лишь маска.

Я сглотнула, чувствуя, как воздух в груди становится плотным. Сердце стукнуло раз… другой…

Казалось, я вот-вот сломаюсь, если он не коснётся меня. Или если коснётся.

А потом его ладонь легла на моё плечо. Без слов, без предупреждений, но так невесомо, будто он проверял, не отшатнусь ли я.

Я не отшатнулась.

Тогда он притянул меня к себе. Я с готовностью поддалась, с коротким всхлипом уткнулась лицом в его грудь, вдохнула запах мороза и дыма — и замерла.

Руки Эйрика сомкнулись на моей спине. Мы так и стояли, глядя, как сереет ночная мгла.

Четвёртый день начался так же, как и все предыдущие. Но потом по дороге к селению потянулись фигуры. Это были не послы — слишком много. Кого-то тащили на скёльках, кто-то шёл сам.

Первый вошёл в ворота и рухнул на колени прямо в хлипкий растаявший снег, смешанный с грязью. От него едко пахло гарью, потом и кровью. Старой кровью, въевшейся в одежду.

— Гуннар… — прохрипел он, — Гуннар… мы не послушались…

Я поняла, что пришло время работы.

По моему приказу раненых рассортировали. Тех, кому нельзя помочь, — отнесли под навес. Тяжёлых и средних — к нам в длинный дом. Лёгких — отправили к моим ученицам.

На этот раз было легче. Руки знали, что нужно делать, даже когда голова отказывалась думать. Я почти ничего не чувствовала, просто резала, зашивала, перевязывала — пока последняя рана не была обработана. Только тогда позволила себе остановиться и, превозмогая рвущийся наружу крик, тихо, даже слишком тихо спросила того, кто ещё был в сознании:

— Что случилось? Говори.

Он перевёл дыхание, но слова шли тяжело, с хрипом и болью.

— Твой план… ты говорила — не выходить в поле. Гуннар не захотел слушать. Сказал, что ярл слишком доверяет женским советам. Он… он вывел людей против Хакона. В чистое поле.

Парень замолчал. Я видела, как его глаза стали пустыми — он смотрел в никуда, через меня, сквозь меня.

— Хакон знал, что мы идём. Его разведчики видели нас с холмов. Он встретил нас сомкнутым строем. Мы бились весь день. Но… их было слишком много.

Я ощутила, как в глазах потемнело. Переутомление? Давление? Нащупала рукой лавку и села. Сердце выпрыгивало из груди, кровь стучала в висках.

— Сколько? — раздался за моей спиной голос Эйрика. — Сколько пало?

А я даже не заметила, как он вошёл. Не заметила, как в доме тихо.

Повернула голову.

Эйрик стоял в шаге от меня. Его лицо было каменным, на скулах перекатывались желваки. Он не сводил с раненого напряжённого взгляда.

— Половина, — выдохнул тот. — Гуннар… он погиб в первых рядах. С мечом в руке. Говорят, он убил семерых, пока не упал.