23. Исабель, невинная девочка

Семь лет назад.

Она сидела в дальнем углу сада, за кустами рябины, прямо на земле, обхватив колени руками. Всхлипывая, размазывая слезы по щекам. Ей было даже все равно, что она может испачкать платье травой. К черту платье.

Но неужели, теперь так будет всю жизнь и никуда не деться от этого? Лучше умереть… Это ужасно.

Что она делает не так? Ему не нравится, как она разговаривает, как улыбается, как делает реверансы. Даже просто стоит Исабель неправильно. Любое ее слово — несусветная глупость, любое ее движение — неуклюжее, как у хромой коровы. Вот предыдущая жена Северина, Гудрун, была образцом идеальной женщины. Изящна, прекрасна и женственна, даже в свои годы. Конечно, это не мешало Северину заводить кучу любовниц, но ведь он король, он имеет право, к чему ограничивать себя? Гудрун все равно была лучше их всех.

Говорят, она не стеснялась ответить мужу, если считала, что он неправ, и даже не стеснялась врезать по морде, когда он совсем переходил границы. Северин боялся ее и уважал. Гудрун было проще, она была всего немного моложе мужа, а Исабель ровесница его детей. Стоит ей только посмотреть не так, не то, что сказать…

И ничего нельзя сделать?

Этот брак навязал королю отец Исабель. И теперь Северин не забывает напоминать ей, что ее подсунули ему, как дешевую шлюху, и теперь она должна стараться изо всех сил. Если хочет так быть королевой — пусть старается.

Но разве она сама хотела этого?

Хуже всего бывает по ночам.

Никто не объяснял ей, что женщина должна делать в постели. Она должна быть послушной и скромной, но… Как быть послушной, когда ей больно и страшно. Да, она вырывается и кричит. Она пытается, но… Ее слезы злят Северина еще больше.

Слезы…

— Эй! Ты чего?

Он подходит неслышно, или просто Исабель рыдала так громко, что ничего не услышала. Сигваль, его старший сын. Он тоже ненавидит ее, потому, что она заняла место его матери.

Что ему сказать?

Исабель не готова разговаривать, тем более с ним. Он такой же, как его отец…

Только шмыгает носом и отворачивается.

— Исабель? — почти растерянно зовет Сигваль.

Потом снимает свой камзол и накидывает ей на плечи.

— Вот, а то замерзнешь совсем, и так губы синие.

Словно с ребенком с ней.

И сам садится рядом, прямо на траву.

Только сейчас Исабель понимает, как действительно замерзла. Ей было так плохо, что не до таких мелочей. Скоро осень… Хочется вернуть камзол, отказаться, но на это нет сил.

Хочется, чтобы хоть кто-то пожалел ее.

— Не стоит, ваше высочество, — говорит она и, так некстати, невольно шмыгает носом. — Вам самому сейчас станет холодно.

Сигваль фыркает и морщится, чуть заметно.

— Во-первых, — говорит он, — давай без всяких «ваших высочеств». Очень глупо одновременно размазывать сопли по лицу и пытаться соблюдать этикет. Давай уж что-то одно.

Исабель вспыхивает от обиды. Снова она все делает не так! Недостойно.

Пытается вскочить, но он ловит ее за плечи. Мягко и осторожно, но очень уверенно.

— Тихо, — говорит он. — Все хорошо.

И от этого «все хорошо» ее вдруг накрывает волной рыданий с новой силой. Невозможно сопротивляться.

А Сигваль обнимает ее, прижимает к себе.

— Тихо, тихо, ну, что ты… — он осторожно гладит ее по спине. — Не плачь, все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем.

Словно он и сам знает, что случилось.

Это неправильно. Все не так…

Исабель изо всех сил старается взять себя в руки. Так нельзя. Нужно справиться. Перестать рыдать. Хоть вытереть слезы…

— Это мой отец, да? — серьезно говорит Сигваль. — Ты плачешь из-за него?

Исабель вздрагивает. Пугается даже. Пытается оттолкнуться от него.

Сигваль отпускает.

Он смотрит на нее очень внимательно.

— Да, — говорит Исабель. — Ваш отец… ваше высочество.

У нее дрожат губы.

Сигваль хмурится. Сейчас он спросит: «он обидел тебя?»

— И что опять? — говорит Сигваль. — Он ударил тебя?

Что-то такое в его глазах, что Исабель почти пугается. Холод и оружейная сталь.

Его отец…

— Я сама виновата… — тихо говорит Исабель.

— Да, бля! — искренне возмущается Сигваль. — Какого хера, блядь, ты виновата сама? Думаешь, я не знаю своего отца? Думаешь, я не знаю, как он обращается с женщинами? Да, обычно ограничивается истеричными криками, любит унижать тех, кто не в состоянии ответить. Но если напьется, то может и руки распускать. Что ты могла сделать такого?

Это… Исабель смотрит на него во все глаза. Почти не верит.

— Прости, — говорит он. — Я выражаюсь, как солдат, но ты привыкнешь. Ничего не бойся, я поговорю с ним. Пойдем, я напою тебя горячим вином с медом, и ты немного придешь в себя.

Нет, не верит…

— Он уехал на охоту, — говорит Исабель.

— Ничего. Не за сотню же верст. Я найду его.

— Может быть, подождать, пока он вернется?

— Нет, — просто говорит Сигваль. Он не собирается ждать, и не собирается ничего объяснять.

Его лицо вдруг становится таким взрослым, суровым. Он поднимается на ноги, протягивает руку Исабель, помогая подняться.

У него шрам через все лицо, через бровь и щеку, довольно свежий, но уже затянувшийся. Он дрался из-за женщины. Кажется, со своим другом. Кажется, из-за дочери какого-то мелкого барона, которая потом все равно вышла замуж за другого. И чуть без глаза не остался.

Он же не собирается драться сейчас?

Если Северин узнает, что она пожаловалась, то даже страшно представить, что будет.

— Не надо, пожалуйста, — Исабель пытается утереть слезы. — Не нужно ничего делать. Я и правда сама виновата. Я не должна была…

Сигваль качает головой.

— Ничего не бойся. Идем. Рядом с моей комнатой есть еще одна, смежная. Я дам тебе ключ, ты можешь запереться там. Я найду охрану, если боишься одна. Ты уже обедала?

Он говорит так спокойно и так уверено, что его нельзя не послушать. Не выходит отказать ему.

— Нет, не обедала.

Она и не завтракала даже.

Всю ночь и утро она просидела в гардеробной, где Северин запер ее. И уехал на охоту, забыв… Только горничная выпустила, услышав, как Исабель плачет за дверью. Все вышло… Она слишком много плачет. Так нельзя. Сегодня ночью она разрыдалась под ним… он слишком сильно прижал ее, такой тяжелый, она не могла дышать… и он так грубо, так… Нет, она пыталась сдержать слезы, кусала губы, но он заметил. И его это разозлило. «Чего ты ревешь, дура?! Улыбайся! Радуйся, когда твой муж трахает тебя!» Она… она пыталась. Потом он схватил ее за волосы, потащил в гардеробную, и запер там. «Дура! Хватит реветь! Ты меня уже достала!» Потом напился… она слышала, как он требовал вина, слышала потом его громкий храп.

Сигваль даже не спрашивает, что случилось. Только «идем со мной, ничего не бойся», — говорит он. И рядом с ним действительно кажется, что все будет хорошо.

Как уж он там решает вопросы с отцом… но он решает.

Вернувшись вечером, бросив забавы, Северин сам подходит к ней. Нет, прощения, кончено, не просит. Отдает двух подстреленных зайцев. Зачем ей зайцы? Не важно.

И в эту ночь она остается в той комнате, рядом с комнатой Сигваля. Просто тихо спокойно спит. Впервые спокойно, не боясь ничего, со дня свадьбы.

Потом завтракает вместе с мужем. Он даже сам наливает ей вина, почти любезен с ней. Куда более любезен, чем обычно. Что-то неуловимо меняется. Пусть ненадолго… тогда его хватило недели на две. Но он становится тише и мягче. И даже в постели с ним больше не хочется плакать. Нет, никакой радости от этого нет, но можно потерпеть. Ничего страшного.

Потом он уезжает на охоту, где-то на неделю. Потом в Золотые Сады.

Тихо.

«Если будет нужна помощь, обращайся» — чуть ухмыляясь, говорит Сигваль.