Глава 12

Вечером сажусь обзванивать агентства, пока Сонька играет в кукол.

Так продолжаться дальше не может: занятия, домашние дела, работа и расследование. Я не разорвусь.

Мне нужна помощница.

Сначала с няней вариантов не было.

Те, что соглашались сидеть с Соней и заниматься, стоили, как полет в космос. Приходилось разрываться самой между миллионом дел. Сейчас появились деньги. Но тратиться я боялась по привычке экономить, чтобы больше хватило на Соню.

С речью успехи минимальные, но она стала активнее и крепче. Это огорчает, но не удивляет. Меня предупреждали, что реабилитация долгая, и чтобы не ждала быстрых результатов…

Я и не жду.

У одинокой матери больного ребенка очень однообразный, тяжелый и скучный быт. Двадцать минут отдыха, когда не нужно ничего делать и никуда нестись до сих пор воспринимаю с некоторым удивлением: я предоставлена самой себе? Могу выпить кофе, посидеть в соцсетях, почитать книжку? А затем дела выталкивают меня в повседневный бег в колесе.

Если бы я не родила так рано, научилась бы отдыхать.

У меня давно нет маникюра, который требует времени и денег, я не крашу волосы, редко покупаю одежду.

Если я найду с материальной поддержкой от Мирослава хорошую няню… Встану на ноги. Смогу набрать больше клиентов на бухгалтерию, налажу работу, скоплю собственную подушку безопасности…

Но быстро найти няню не удается.

Мало кто горит желанием сидеть с больным ребенком. В некоторых сама сомневаюсь: а будут ли они заниматься с Сонькой? Не хотелось бы столкнуться с ситуацией, когда через несколько месяцев узнаешь, что няня не выполняла монотонные и трудные занятия с ребенком, который капризничает и не хочет их делать… Затем это выльется в усугубленные проблемы, когда время и так терять нельзя…

После одного из неудачных собеседований звонит Варя:

– Слушай, знакомые уезжают на ПМЖ за границу. У них освобождается няня. Там у девочки тоже были проблемы со здоровьем, они очень хорошо о ней отзывались! Водила на занятия, в бассейн, делала все, стоит это соответственно… Но Мирослав ведь платит?

– Сколько?

Сумма, которую она называет, вполне по силам. А Варя – лучшая рекомендация. С няней мы встречаемся в субботу. Это девушка тридцати пяти лет с педагогическим образованием, милая и открытая. На ней свитер с мультяшками и голубые джинсы, русая коса до пояса.

Первым делом она ищет подход к Соне.

– Привет, меня зовут Галя, а тебя?

– Со-ня, – дочка отвечает невнятно, глотая звуки и это больше похоже на «о-я».

Няня не подает вида.

– Сколько тебе лет?

Соня уверенно отсчитывает на пальцах, но сказать не может.

– Она не говорит, – признаюсь я. – У нас неврологические проблемы. Была недоношенность… Но она все понимает, активный, подвижный ребенок.

– Занимаетесь у логопеда?

– Да. Нужно будет делать задания и водить в центр реабилитации.

Девушка кивает.

– Все сделаем. Я работаю с особенными детками. Могу отводить девочку на занятия, – легко говорит она. – Не беспокойтесь, у меня большой опыт. Будем занятия проводить, играть… Аллергия есть на продукты, лекарства?

– Нет, – с облегчением выдыхаю я.

Хоть с чем-то у нас порядок из типичных детских хворей.

– Когда приступить? Если хотите, могу прямо сейчас.

– Буду признательна.

Прежде чем отпускать Соню куда-то с няней, надо посмотреть, как они поладят. Это ведь не Варя, которую она с рождения знает.

Решаю заняться клиентами.

Работу я порядком запустила. Но верю, что когда-нибудь все постепенно наладится, Сонька будет радовать меня, жизнь вернется ко мне и я еще все наверстаю…

Слышу, как няня легко болтает с Сонькой, причем делает это правильно, словно всю жизнь работала с речевыми детьми. Когда она собирается уходить, я спрашиваю:

– А девочка, с которой вы работали, какой у нее был диагноз? Моя подруга вас рекомендовала, это ее хорошие знакомые, а деталей не сказала.

– ДЦП, – с готовностью сообщает она.

– У нее тоже были нарушения речи?

– Да. Не сомневайтесь, я знаю, что делать. Проходила курсы, и вообще планирую перейти только на работу с речевыми детьми, – она уходит, а я отвлеченно думаю, как же мне повезло и какое сокровище досталось.

Неделя проходит спокойно.

У Смолянской пока нет новостей. Решаю, что к следующей встрече постараюсь разузнать у Мирослава про завещание. С головой погружаюсь в работу и в занятия с Сонькой. Все, что могу, вкладываю в дочь.

Еду по накопившимся делам, оставив Соньку на няню. Возвращаюсь после обеда. Они уже дома. Вхожу тихо, чтобы понаблюдать со стороны.

Из комнаты раздается чтение слогов:

– Ба-би-бо! – звонко говорит Галина.

Соня пытается повторять.

Занимается. Добросовестно.

Выдыхаю и тихо вхожу на кухню, чтобы не мешать: Сонька увидит меня, бросится на шею, задание придется делать заново. Пусть лучше закончат. Тихонько выкладываю на блюдо любимые пирожные Соньки: пышное безе, корзиночки со взбитыми сливками. Случайно задеваю блокнот на краю стола и тот падает на пол. Это не мой – Галины, наверное.

Наклоняюсь за ним, заметив, что в комнате стихают. Он наполовину исписан. Я с удивлением замечаю имя Сони на странице. Галина от руки заполнила страниц двадцать, и там речь идет о моей дочери.

– Здравствуйте, – я оглядываюсь. Галина напряженно выглядывает из комнаты. – Не услышала, как вы вернулись.

Она забирает блокнот и перелистывает.

– Что это? – спрашиваю я.

Галина поднимает удивленные глаза. Взгляд открытый и бесхитростный.

– Записываю, что любит Соня. Это помогает установить контакт с ребенком, запомнить привычки, – видя, что я еще настороженно пялюсь, она продолжает с улыбкой. – Это новая методика для нянь. Вы, как мама, скорее всего, с такой не сталкивались, если не работали профессиональной няней.

– Не работала, – я натянуто улыбаюсь. – Разрешите взглянуть.

– Да, конечно! – она протягивает блокнот.

Я листаю страницы, забитые мелким округлым почерком. Что Соня любит, когда ложится, какие слова говорит, какие игрушки любит, все-все о ее жизни.

– Это помогает отслеживать прогресс и реакцию на занятия. Я записываю даже в какое время она ложится спать и когда встает. Этого требовали родители моей предыдущей девочки. Если вам это не нравится, я перестану.

– Нет, не стоит. Делайте, как считаете нужным.

Мне не по себе. Похоже на шпионство… Но если это помогает, то пусть делает, как ей удобнее.

– Мама! – кричит Соня, появившись на пороге и бросается на шею.

– Раз вы вернулись, я больше не нужна? Закончим задание, и могу идти?

– Я сама закончу.

Я смеюсь, когда Соня целует меня. Галина, улыбнувшись, уходит в комнату.

– Тебе нравится Галя?

Соня с энтузиазмом кивает.

Галина быстро уходит, забрав сумку и помахав на прощание Соньке. Зачем-то выглядываю в окно: помахивая сумку, она идет к остановке, а там садится в поджидающую машину. На такси не похоже.

Наверное, парень встречает.

– Мама! – приводит меня в себя радостный крик, Соня притащила из комнаты рисунок. Кривой и нескладный, но она так редко рисует, что я радостно подхватываю ее на руки снова и кружу.

– Давай пить чай! – предлагаю я. – Тебя Галина покормила обедом?

Та снова кивает.

– Да, – настаиваю я. – Да, покормила!

Приподнимаю крышку кастрюльку – там тушеный картофель с мясом, хотя мы не оговаривали готовку. Что ж, спасибо ей. До вечера мы играем с Соней, я так по ней соскучилась!

Ночью возвращается кошмар.

На этот раз я сразу понимаю, что оказалась во сне, как только ощущаю холод, сковывающий тело ледяными тисками.

Снова вижу мужчину со скованными за спиной руками. Плечи расправлены в напряжении, снова он пытается разорвать наручники. Рубашка расстегнута на груди. Воротник колышется в воде. Совершая отчаянные рывки, он неуклонно идет ко дну.

Это вызывает боль глубоко в сердце.

Камиль.

Старую, тяжелую боль, которую давно должна была пережить, но догнала она только сейчас. Говорят, каждый переживет то, что должен: первую любовь, первую боль, первое расставание только каждый в своем возрасте. Но это неизбежно.

Рождение Сони и наши беды отсрочили все.

Боль от его утраты пришла спустя четыре года.

Задыхаясь, открываю глаза и сажусь, кашляя. Словно это я тонула в холодной бездне.

– Камиль… – шепчу я, пытаясь справиться с сердцебиением.

Сердце выпрыгивает из груди. Не могу пошевелиться, кожа вся в мурашках. К этому мужчине, который приходит только в страшных снах, я ощущаю что-то странное. Словно только что он был рядом… Пытался достучаться через сон.

Сердце режет на части. Я не сразу понимаю, что за странная, жестокая смесь болезненных чувств: сострадание, боль, привязанность, страдание и одиночество.

– Я люблю тебя, – со страхом шепчу я.

В груди появляется холод, словно сердце заменили на тяжелый камень со дна Байкала.

Я на грани жизни и смерти, неживая от ужаса. О боже, я люблю его… И влюбилась еще тогда… Когда Камиль приходил в тайне от всех. Только я была слишком молода и неопытна, чтобы понять тогда эти чувства.

Раньше я воспринимала все как данность. Он погиб. Это судьба. Я бы все равно отдала ему ребенка, когда родила, и мы бы не встретились больше. Мне бы все равно вырвали сердце. Боль была неизбежна.

Что может быть хуже, чем любовь суррогатной матери к клиенту? Давно мертвому клиенту. Он погиб.

А я как будто только через четыре года проснулась.

– Я хочу съездить на Байкал.

Подруга делает большие глаза.

– Ты уверена, что это сейчас актуально, дорогая?

Согласна, странное желание, если смотреть со стороны. Причины могу объяснить только себе.

– Ты решишь, что я ненормальная… Но Камиль мне снится. В кошмарах. Была у него на могиле, думала, старые страхи меня терзают, не помогло.

– В последнее время ты постоянно о нем думаешь. Копаешься в прошлом. Ничего странного нет, что он тебе снится. При чем здесь озеро? Не ближний свет, дорого и бессмысленно в твоем случае.

– Мне снится, как он тонет там, – протираю лицо ладонями, стараясь не смотреть в сверхсерьезные глаза подруги. Это внутреннее желание очень сложно объяснить. – Я хочу увидеть это место.

– И все?

– Да. Попрощаться. Ты ведь знаешь… – беру долгую паузу. – Его тела нет в могиле.

Может, поэтому и не помог визит на кладбище – хватаюсь я за соломинку. Там бессмысленно прощаться и ставить точку: на кладбище Камиля просто нет.

– А как же Сонька? Возьмешь с собой?

– Не знаю, – вздыхаю я. – Нужно подгадывать к окончанию курса лечения… Вообще, психолог говорит, смена обстановки в определенный момент очень полезна. Это может дать толчок к развитию такой же силы, как занятия с логопедом. Но сначала нужно закончить курс, посмотреть прогресс…

– А деньги? Это же дорого.

– Я хочу предложить Мирославу со мной съездить, – решаюсь признаться.

– Думаешь, заплатит? Мне показалось, он брата не любил. Четыре года на Байкал его не тянуло.

– Кое-что изменилось, – признаюсь я. – Выяснилось, что с вдовой он не общался. Камиль написал завещание перед поездкой, все досталось его жене, брату эта ситуация кажется подозрительной… Думаю, его может это заинтересовать. Камиля должны там помнить.

– М-м-м, – тянет подруга задумчиво. – Он поздно спохватился. Ему-то что, брату точно ничего не выгорит. У тебя больше шансов.

– Ты считаешь?

– Оспорить завещание, да еще спустя четыре года – ноль шансов. Если только вдова сама не убила мужа. Но это не та ситуация, Эля. Странно, что он так в это вовлекся, когда столько времени прошло. Ладно ты, у тебя Сонька… А ему что не давало возможности разобраться все эти годы?

– Куда ни ткни, в этой истории все выглядит странным и подозрительным, – вздыхаю я. – Но я хочу поехать. Ближе к лету, когда станет теплей. Отпущу эту историю там, где она началась – на берегу Байкала.

– Красиво, – вздыхает подруга. – Кстати, как тебе няня? Нравится?

– Да, – качаю я головой. – Главное, что Соньке с ней весело. И она опытная, рассказала, что у дочки твоей знакомых был ДЦП…

– Да, – подхватывает Варя. – Тоже недоношенный ребенок. Тебе еще повезло, у Соньки только проблемы с речью остались. У них правда с речью все в порядке было, а вот зрение, слух…

Я хмурюсь.

– Вроде бы она говорила, что у нее были проблемы как раз с речью. Поэтому она и взялась за Соньку.

– Да, – кивает Варя. – Ей виднее, знакомые не совсем близкие, я уже просто не помню.

Вспоминаю, что меня насторожило в прошлый раз:

– Только меня кое-что смущает. Она записывала, что делает ребенок? Потому что за Сонькой записывает целый день. Полностью график, питание и привычки.

– Не знаю. А почему тебя это смущает? – Варя начинает смеяться. – Ничего странного, что тебе снятся кошмары! Эль, это уже паранойя! Нормальная няня… Не знаю, записывала она или нет, но вполне разумно следить за графиком ребенка, она же только что пришла и не знает Соньку!

Я немного успокаиваюсь. Подруга обладает такой сверхспособностью: успокаивать в любых ситуациях. Даже когда дело было совсем плохо, и я ни во что не верила и ни на что не надеялась, но поверила Варе, что все будет хорошо.

Возможно поговорить с Мирославом появляется через несколько дней. Он звонит сам и вроде как нет поводов откладывать разговор. Можно спросить про завещание и поделиться сумасбродной идеей о Байкале.

– Как у вас дела, Эля? Всего хватает? Деньги поступили?

– Да, все отлично, спасибо.

Денежное содержание поступило полностью, а счета за лечение регулярно оплачивались без моего участия. Собственно, у него нет поводов звонить… Я улыбаюсь. Варя бы сказала, что красавчик запал. Но я не настолько верю в чудо, как подруга.

– Не знаю, правильно ли поступаю, Эля. Но вы были одной из тех немногих, кому Камиль был дорог. Я позвонил, потому что сегодня годовщина признания его умершим. Приглашаю вас помянуть его.

– На кладбище?

– Положим венок, немного поговорим. Много времени это не займет. Если, конечно, хотите.

– Конечно… – выдыхаю я. – Только… Там его все равно нет.

– Но мы встретимся? – предлагает он. – Я заеду. У вас ведь есть няня, не так ли?

– Да.

– Буду около полудня.

Надо же, отменит дела. Но я собираюсь, поправляю прическу, глядя в зеркало. Даже провожу розовой помадой по губам, но особо не стараюсь. Я устало выгляжу и этого не скрыть. Красавчика-миллионера мне не склеить, нечего и стараться.

Машину Мирослава я вижу у подъезда через полчаса. Как настоящий джентльмен, неожиданно он выходит из авто и вежливо открывает пассажирскую дверь. За мной так даже парни не ухаживали. А здесь – простая вежливость… Это впечатляет.

– Добрый день, Эля.

С грустным видом сажусь в машину. Он захлопывает дверь и обходит авто спереди: привлекательный мужчина в костюме с классной укладкой и жизненными перспективами, а не как я... И зачем я сравниваю его с собой и постоянно не в свою пользу?

Между нами ничего не будет! Не будет, Эля, успокойся!

Хватит себе это доказывать раз за разом, макая себя в грязь.

На кладбищенской парковке он вынимает из багажника венок. Дорогой, качественный – из кроваво-красных роз и траурной ленты. Мы идем по звенящей в тишине тропинке, и вдруг я признаюсь:

– Я уже была здесь.

– Навещали могилу?

Мирослав удивлен.

Мы останавливаемся перед надгробием. Я давлю желание поздороваться, и просто смотрю на фото. Мирослав устанавливает венок.

– Я хочу съездить на Байкал, – шепчу я, не в силах оторвать взгляд от серого гранита.

Мирослав стоит рядом, смотрит на фото. Он словно недавно вспомнил, что вообще-то у него была семья и теперь ее часть – старший брат – лежит в могиле. У него немного ошалевший и удрученный вид.

Круто я разворошила осиное гнездо, когда ворвалась в его офис.

– На Байкал? – переспрашивает он.

– Я много думаю о нем в последнее время. Хочу туда съездить, попрощаться. А вы не думали об этом?

– Нет. Времени мало, и, не хочу лгать, но у нас были не особо близкие отношения. Мы были скорее коллегами, деловыми партнерами, чем ощущали себя братьями, – он вздыхает, и поднимает воротник. – Нужно будет заказать уборку. Вы не замерзли, Эля? Вы дрожите.

– Да, немного, – вздыхаю я, но эта дрожь появилась не от холода. От тяжелого взгляда Камиля, который смотрит с памятника, как живой. – Извините, что снова напоминаю про завещание. Но вы видели его лично?

– Да. Все было в порядке.

– А когда Камиль его оформил, не помните?

– За два дня до поездки. Я хорошо это запомнил.

– А имя нотариуса?

– К чему такие вопросы, Эля? Если подозреваете Алину, скажите прямо.

Как ни странно, ее я не подозреваю.

Алина похожа на замкнутую женщину, а не мошенницу. Но тогда это не имеет смысла. Потому что все получила она.

– Я не знаю, кого подозревать. Просто хочу узнать, кто нотариус…

– И? – Мирослав продолжает сам, когда я не отвечаю. – Узнаете, был ли Камиль у него?

– Хотя бы, – с вызовом говорю я.

Хотя бы попытаюсь. И не из корыстных побуждений, а потому что так правильно. Мирослав хмыкает – вызов он услышал в голосе и прочитал в глазах.

– Ну что ж… Почему бы действительно не узнать, – вздыхает он. – У меня есть копия завещания. Вместе с наследственном делом брата получил. Но за ним нужно вернуться в офис.

Через сорок минут мы уже на месте. Мирослав проходит мимо ресепшен, я иду следом:

– Проследите, чтобы полчаса нас не беспокоили, – говорит секретарше.

В кабинете он открывает нижний ящик стола, несколько минут ищет папку. На свет появляется ксерокопия.

– Нотариус Римма Александрова, – наконец произносит он. – Подмосковье.

За два дня до поездки Камиль ездил в Подмосковье? Когда, со слов вдовы Титова, у него не было ни минуты свободного времени? Мирослав передает документ мне, я перечитываю…

Это правда.

Он все передал жене: движимое, недвижимое имущество, счета, предметы искусства, золото, содержимое банковских ячеек, действующие бизнесы.

– У этого поступка должен быть мотив, – произношу я. – Неужели только мне это кажется странным? За два дня до поездки по туристическим местам оформлено завещание, все полностью отдано Алине.

– Мотив был, – Мирослав облизывает губы. – Возможно.

– Какой?

– Мы с Камилем были бизнес-партнерами, – вдруг заявляет он. – У нас был конфликт за несколько дней. По личным причинам. Возможно, он решил составить завещание. У нас были общие бизнесы, оформленные на Камиля. Достаточно доходные. Я ему доверял. Этим завещанием он отдал все жене.

– Все равно очень странно. А можно узнать, он ездил в этот город к нотариусу? Может навигатор, расписание, что угодно…

– Я согласен, Эля, – вздыхает Мирослав. – Это выглядело странно, но мой юрист не нашел, к чему прицепиться. Управление делами я передал Алине, а сам сосредоточился на своих задачах.

– И на нее не злитесь?

– Вы явно не понимаете, каким человеком был Камиль. На Алину злится нет смысла. Она ни в чем не виновата. Этим поступком он удружил и ей. У бедняжки были нервные срывы, когда она осознала, сколько проблем на нее свалилось. К тому же, возможно…

– Что?

Мирослав виновато молчит.

– Прошу, продолжайте. Вы… вы хотели сказать что-то обо мне?

– Уже потом я подумал… Возможно, Камиль не мне мстил, а своему нерожденному ребенку. Возможно, передумал передавать имущество не родной крови. Я не знаю, Эля.

Опять он за старое.

Видимо, все отразилось на лице.

– Я знаю, что вы уверены в отцовстве Камиля. Давайте не будем начинать снова. Алина показала документы, результаты обследований брата. Он был бесплодным. И то, что он не упомянул ребенка в завещании, уже о многом говорит. Будь Соня его родной дочерью, он бы что-то оставил ей.

– Очень сложно с этим согласиться, – дипломатично заявляю я.

Жена ему тоже не родная кровь. И вообще, я просто не могу это признать!

– Может быть, обсудим ситуацию с Алиной? – вдруг предлагает он. – Если она захочет.

Так форсировать ситуацию я не была готова.

– Давайте сначала попробуем найти нотариуса? Может быть, она что-то вспомнит?

– Насколько я знаю, юрист все это проверял в свое время, – он вздыхает, но уверенно включает ноутбук.

Через несколько минут поисков, он заявляет:

– Такого нотариуса больше нет.

– Как это?

– Она больше не работает, – немного удивленный тон настораживает, Мирослав несколько минут продолжает поиски, а затем захлопывает ноутбук. – Александрова скончалась. В следующем году… Где-то… – он подсчитывает в уме и выдает. – Через семь месяцев после смерти Камиля и через месяц после вступления Алины в наследство. Вы правы, с Алиной стоит поговорить, хотя я все еще не считаю, что она может быть замешана.

– От чего она умерла?

– В некрологе не указано. Учитывая пожилой возраст, ей было к семидесяти, смерть может быть естественной.

В первый момент Мирослав насторожился.

Но по мере объяснений настороженность уходит. Нотариус действительно была немолода.

– После смерти Камиля юрист проверил подлинность завещания. Собственно, поэтому никто не сомневался. Возможно, Камиль написал его импульсивно. Но само завещание – не подделка. Оно было зарегистрировано. Давайте свяжемся с Алиной. Если она захочет говорить.

– Так странно, что у вас почти нет отношений…

– Почему? – улыбается Мирослав.

– Вы семья, – пожимаю плечами.

Я свою давно потеряла и чувствую себя покинутой, уязвимой. Странно, что можно не звонить, не говорить, не поддерживать друг друга. Быть чужими. Но под насмешливым взглядом Мирослава замолкаю.

– Мы не семья, – ровно говорит он. – Она вдова моего брата. Несчастная, впрочем, счастливой она не была никогда.

– Почему вы так говорите?

– Я хорошо знал брата. Если я договорюсь встретиться в ближайшие выходные, вас устроит?

– Вполне.

Меня смущает, что он говорит о Камиле и Алине. Собственно, то, что я видела между ними… Вряд ли он был жестоким. Но бескомпромиссным – это точно.

Мирослав набирает номер, пока я сижу, откинувшись в кресле.

– Здравствуй, Алина. Это Мирослав. У меня несколько вопросов по поводу завещания… Мы можем увидеться? Успокойся… – вдруг произносит он таким тоном, словно говорит с чрезвычайно неуравновешенной особой. – Успокойся, Алина, прошу… Не кричи. Что случилось?