Глава 13

– Что с ней? – спрашиваю я, когда он кладет трубку.

Мирослав раздраженно пожимает плечами.

– Раскричалась, когда упомянул завещание… Какая-то она… на взводе, – деликатно заканчивает он. – Не беспокойтесь, я договорюсь. Позже. Когда будет время разобраться с… с сумасбродной женщиной.

– Вы по-прежнему ее не подозреваете?

Мирослав усмехается.

– Она не способна реализовать ничего подобного. У Алины нестабильное состояние... Что ж, мне пора вернуться к делам. Вызвать для вас машину?

– Нет, спасибо, – я встаю, аудиенция окончена. – Лучше пройдусь.

– Нет, Эля, не отказывайтесь. Я привез вас сюда и чувствую себя обязанным доставить вас домой. Мой водитель вас отвезет.

Я не спорю: приятно, что Мирослав обо мне печется.

– Я позвоню, – обещает он.

Брат Камиля оказался не таким уж и монстром, как я ждала… Хотя раньше он относился ко мне холодней. С неприязнью. Вспоминаю, как они общались со мной во время похорон Камиля. Тогда он меня не знал – только слышал, что вынашиваю для них ребенка.

С невесткой Мирослав договаривается через неделю.

– Встречаемся в кафе, я заеду за вами, – нежный голос в трубке обволакивает.

Он такой не со всеми. Я ему нравлюсь? Не как женщина, но он относится ко мне лучше.

На улицу пришло тепло. Вместо пальто надеваю жакет, на шею повязываю воздушный шарф небесно-голубого цвета, очень мне к лицу: расцветаю вместе с природой. Улыбаюсь и неожиданно для себя навожу красоту: подкрашиваю ресницы и брови. Тушь нужна новая, этой уже несколько лет… Крашу губы. В мае хочется выглядеть, как цветущая роза.

Мирослав ждет внизу.

– Доброе утро! – он улыбается, и открывает передо мной дверь. – Отлично выглядите.

А всего-то стоило разобраться с делами и выспаться.

– Спасибо, – я сажусь, пристегиваюсь.

В кафе настроение портится: Алина уже за столиком. Закрытая, вся в черном, как мрачный вестник. На ней косынка и очки в пол-лица. На столе чашка горячего кофе, рядом телефон.

– Здравствуй, Алина, – Мирослав садится напротив.

Когда вдова видит меня, вздрагивает – мое появление для нее неожиданность. Мирослав не предупредил, что приду?

– Что она здесь делает?

– Эля нашла странности с завещанием, которые я хотел обсудить.

Я думала, она попросит меня уйти: я им никто. Губы Алины вздрагивают, но спрашивает она другое:

– Что ты узнал?

– Камиль оставил завещание за два дня до поездки. Он говорил об этом?

– Ты знаешь, что нет. Я сама не ожидала.

– Он ездил в Подмосковье в это время?

– Подмосковье? – она хмурится. – Не знаю… Не помню. Полагаю, что нет, что ему там делать.

– Его нотариус был из Подмосковья, – поясняет Мирослав, и вдруг мягко просит. – Сними очки, дорогая.

Когда с заминкой Алина убирает очки, за ними прячутся темные, исстрадавшиеся глаза с глубокими зрачками. Она выглядит так, словно давно в трауре. Не по Камилю – по жизни. Линия губ, бровей – все полно страдания. Так выглядят глубоко несчастные люди. Ей хуже, чем мне, просто она лицо держать умеет.

– Почему Камиль не обратился к своему нотариусу? Не нашел другого в столице?

– Это все странности, которые ты обнаружил? Я не знаю, Слава! Завещание истрепало мне нервы, я не хочу об этом говорить.

Ее руки дрожат.

– А чем тебя беспокоит завещание, Алина?

Она молчит, запавшими глазами глядя в чашку кофе.

– Алина? Ты знала, что нотариус погиб?

Она снова вздрагивает, но не удивлена. Абсолютно не удивлена!

– Нет, не знала. Ну и что? Твои юристы завещание проверили, все было в порядке.

Мы с Мирославом переглядываемся, услышав настолько откровенную ложь. Он тоже заметил, что Алина в курсе.

– Я получила наследство по закону.

– В этом мы не сомневаемся. Тебя саму не удивляют странности и нестыковки в поведении Камиля перед исчезновением?

– Нет никаких странностей. Камиль передо мной не отчитывался. У него были свои мотивы.

– Ты же врешь, я вижу. Ты плохая актриса, Алина, извини.

– В чем вру?

– Ты что-то знаешь о нотариусе. Ты совсем не удивилась, когда я сказал, что она умерла…

– Ничего я не знаю! – резкий крик привлекает к нам внимание.

Она действительно неуравновешенная: задевает рукой чашку и кофе выплескивается на телефон. Вместо того, чтобы вытереть жидкость, сидит, застыв.

– У меня не было выбора, – шепчет она.

– Что? – переспрашивает Мирослав, наклоняясь.

Может, она что-то другое сказала. Слишком тихо.

Она поднимает голову.

Лицо Алины похоже на маску с правильными чертами, но без эмоций и чувств. Таким бывает лицо у человека, сжившегося с горем. Оно настолько проедает душу насквозь, что потом ни слезинки не проронишь, не дрогнет мускул. Некоторые ошибочно принимают это за бесстрастность.

В темных глазах, загнанных, как у зверя, светится статичный страх. Алина привыкла к этому: к жизни под прессингом, усталости, ужасу.

– Расскажите, что случилось с Камилем, – прошу я. – Откуда взялось завещание?

Она опускает глаза.

Тонкие пальцы трогают дужку очков. Физически ощущаю, как ей хочется спрятаться за ними от мира. Образ, продуманный до мелочей и со вкусом, весь направлен на это. Плотно прилегающий к голове и шее платок, очки, пальто, застегнутое до горла, перчатки… Одевается, чтобы каждый сантиметр кожи был закрыт. В черное. Это нужно, чтобы спрятаться от мира.

Нет подруг, близких, поездок, светской жизни. Скучное, жалкое существование.

– О завещании я ничего не знала. Оно появилось спустя три недели…

– После похорон?

– Да, – Алина выдерживает мрачную паузу. – Думаю, никакого завещание на самом деле не было.

– Что ты имеешь в виду?

– Я номинальная наследница, – вдруг говорит она, тонкие пальцы, подбородок и губы начинают дрожать. – Наследством управляют другие люди.

Мы переглядываемся с Мирославом. От тревоги колет в сердце. Алина выглядит так, словно говорит вещи за чертой дозволенного. Раскрывает государственный секрет. Делает что-то, после чего люди не живут спокойно.

А может, она просто сошла с ума после смерти мужа? Отсюда траур, срывы, затворничество, и привычка все видеть в мрачных тонах.

– О чем ты… – кажется, Мирославу пришла в голову та же мысль. – Если у тебя проблемы, я выслушаю, Алина. Я тебе помогу, у меня есть возможности. Расскажи, что случилось. Ты… – запинается. – Ты вышла замуж?

– Нет.

– Что тогда? Кто контролирует наследство? Твои деньги, и бизнес тоже?

– Все, – голос становится хриплым. – Я боюсь за свою жизнь, Слава.

Глаза становятся двумя черными омутами, полными отчаяния.

– Послушай внимательно, что я тебе скажу. Можешь считать меня сумасшедшей. Только я не верю, что Камиль писал то завещание. И послушай меня внимательно, скорее всего, это наша последняя встреча.

– Алина, – нервничает Мирослав. – В чем дело, скажи прямо. Тебе окажут помощь.

Судя по тону, он имеет в виду – психологическую профессиональную помощь.

Но я верю ей.

Несмотря на попытку обмана, что ребенок Камиля от донора, на то, что ненавидела меня. Я верю ей по-женски, потому что чувствую страх, боль и тоску. Они неподдельны.

– Камиль никогда не говорил о завещании. Даже когда рассуждал о наследнике, – смотрит она на меня, – которого я не могла ему дать… В те дни у него не было времени этим заниматься. Посмотри его расписание, Слава. Заметок о завещании ты там не увидишь.

– Для этого не нужно много времени, Алина, – пожимает Мирослав плечами. – Максимум час. Камиль мог тебе не говорить.

– Я знала мужа, Слава, – улыбается она. – Завещание он не писал. Но подпись там его.

– Откуда оно тогда взялось? – спрашивает Мирослав, предоставляя Алине возможность рассказать свою версию.

Алина облизывает губы. Наклоняется через стол.

– Его заставили написать. Уверена. Это было после поездки на Байкал. Его схватили там, заставили написать завещание, и утопили. Это был не несчастный случай.

Красные губы едва шевелятся, лицо неподвижно, как маска и в сочетании со словами мимика внушает потусторонний ужас.

Вдова Камиля пугает меня до дрожи.

Мирослав, напротив, спокойнее, чем я ожидала.

– У тебя есть доказательства? Или это догадки?

– Нет. Но я верю в это.

– И кому это нужно? Бенефициар завещания ты, Алина.

– Я не могу тебе сказать, – бормочет она, телефон начинает звонить, но она даже не смотрит на экран. – Извини. Я уверена, завещание было написано после указанной даты. Разберись, Мирослав.

Алина крепко сжимает ручки сумочки птичьими пальцами, и резко встает.

– Извини, мне пора. Позвони завтра, ладно?

– Я позвоню.

Еще несколько секунд она смотрит, словно ждет чего-то.

Что мы ее остановим? Поможем? Не знаю.

Алина выходит из прозрачных дверей, и садится в машину с водителем.

– Вы это слышали? – бормочу я, не в силах избавиться от липкой паутины шока.

Мирослав невесело усмехается:

– Ну она дает… Артистка.

– В смысле?

– В прямом. Она была актрисой театра до брака с Камилем, – Мирослав качает головой. – Она сошла с ума.

– А если это правда? – я робко смотрю на Мирослава.

Не могу сказать, что верю Алине полностью. Она ведет себя странно, это без сомнения. Но…

– Сомневаюсь. Завещание было составлено на нее. Кому это нужно – брать Камиля в заложники, заставлять отписывать все жене. Кому, кроме нее? Она главный выгодоприобретатель. Нелогично, как любой бред сумасшедшего.

Мирослав устало откидывается в кресле.

– Не знаю… Мне кажется, она пыталась что-то сказать.

– Она просто свихнулась. Слабая женщина, осталась без опоры. Камиль все-таки доломал ее… Бескомпромиссный, жесткий мужик, а Алина была настоящим аленьким цветочком, когда с ним познакомилась. Всю жизнь прожила под мужем…

– Вы так говорите, словно себя пытаетесь убедить.

Мирослав резко выдыхает.

– Признаюсь, ее откровения заставили меня понервничать, это да. Это не значит, что я верю в бред одинокой испуганной женщины. Алина осталась совершенно одна. Привлекает внимание всеми силами.

Я смотрю вслед уехавшей машине.

– Может, вы и правы, – хотя внутренне не была согласна.

Вспоминаю кошмар с тонущим мужчиной в наручниках. Он пытается всплыть во мраке и холоде, и не может, потому что руки скованы за спиной.

Откуда такой сон?

Если мне снился Камиль – откуда наручники, черт возьми? Как известно, с ума вместе не сходят. Мне бы пообщаться с Алиной начистоту, но без компании. Наедине она может раскрыться лучше. А что, если она хотела рассказать что-то еще, но испугалась и увидев, что Мирослав ей не верит, замкнулась в себе?

Она просила позвонить ей завтра. Именно это я и сделаю.

Мирослав уходить не торопится. Он берет меня за руку, когда порываюсь встать:

– Постойте, Эля. Я хотел поговорить о Соне…

– О Соне? – удивляюсь.

– Я бы хотел увидеть девочку.