Глава 8

Следующим вечером я собираюсь к врачу.

Няню найти так и не удалось. Не все соглашались работать с особенной девочкой, а остальные просили столько, что до того, как не получу реальные деньги от Мирослава, тратить столько не решусь.

С минуты на минуту должна прийти Варя, чтобы посидеть с Сонькой. Днем я откопировала все документы и сейчас решала, какой оригинал дополнительно взять с собой, чтобы Смолянская на него посмотрела.

Соня рядом тихо шелестела бумажками.

– Как ты думаешь, – по привычке говорю я, за четыре года привыкнув все вокруг озвучивать для дочки. – Что лучше взять? Договор с клиникой или что-то из истории выбрать?

– Ма-ма, – говорит она одно из тех немногих слов, что ей удаются, и протягивает мне листок.

Один из протоколов обследования.

Что ж, возьму его.

– Спасибо, Сонечка.

Убираю его к копиям. Мне страшно, но дочке стараюсь не показывать страх. Она смотрит на меня и в глазах тоска, словно она своим детским умом уже все понимает: свои диагнозы, наше положение и свою судьбу.

Обнимаю Соню, и мы сидим, пока не приходит Варвара.

– Ты бы лучше в суд на них подала, – вздыхает она. Всю историю я рассказала еще по телефону, когда договаривалась. – Они все вместе что-то мутят. Чувствуюсь, вляпались они по уши с тобой и Сонькой, а теперь, после его смерти, пытаются все концы в воду убрать. Давай я тебе адвоката найду?

– Не надо, – вздрагиваю я.

– Эх, добрая у тебя мама, – сообщает она Соньке, взяв ее на руки.

Та широко улыбается.

– Спасибо, Варь, – смущенно улыбаюсь я, забираю пухлую папку и выхожу на улицу.

Уже стемнело, холодно. Идти по темной улице страшно. Я тороплюсь в клинику, прикидывая, о чем пойдет речь… И зачем я вообще это делаю, если не собираюсь подавать в суд. Хочу разобраться, да. Но если каждый из них будет заинтересован в том, чтобы прикрыть свою задницу, а не помочь мне, я ничего не узнаю. А вот им в этом помогу. Они не друзья мне никто: ни вдова Камиля, врачи, Мирослав. Мы всем мешаем с Сонькой…

Для всех было бы лучше, если бы нас не было.

Горькие мысли. Но правда.

До клиники добираюсь в пять минут девятого. Пациентов в пустом холле нет, но на ресепшен сидит девушка.

– Вас ждет Татьяна Георгиевна, – сообщает она, мазнув по мне взглядом.

Надев бахилы, поднимаюсь с увесистой папкой на второй этаж.

Врач долго перебирает документы. Я сижу тихо, в кабинете полумрак, тихо шелестят страницы. Когда Татьяна Георгиевна смотрит на меня, ее лицо озадачено.

– Откуда вы это взяли?

У нас как разговор слепого с глухим. Я толкую ей об этом вторую встречу, а она по-прежнему отказывается верить, что я не лгу.

– Их дал мне Титов. Подсадка эмбриона произошла здесь, меня вели в этой клинике. Я приходила регулярно вместе с Камилем на все УЗИ… Может быть, записи с камер остались?

– Никто не хранит их по пять лет, – мрачно заявляет она.

Хмурится. Ей не нравлюсь я и эти документы. Сулят большими неприятностями. А спустя столько лет ей меньше всего этого хочется, как и Мирославу.

– Почему рожали не здесь?

– У меня начались преждевременные роды на похоронах. Я рожала там, куда меня успела довезти скорая… После того, как Камиль умер, про меня все забыли. А о том, что Титов погиб вместе с ним, я вообще недавно узнала.

Доктор думает.

– И чего вы хотите? – она потрясает бумагой в руке, намекая на продолжение вопроса – чего вы хотите за них.

Молчу.

Деньги мне уже предложили, я в них не нуждаюсь. Пожизненное обслуживание? Это смешно. А больше клинике нечего мне предложить.

– Я хочу знать правду.

Врач смотрит в глаза, и я продолжаю:

– Хочу знать, что произошло на самом деле пять лет назад. Кто настоящие родители моей девочки, и что все это значит, – киваю я на стопку копий на столе. – Если поможете, я отдам вам все подлинники, и никому не расскажу об этом.

– Мне нужно подумать, Эля, – хрипловато говорит врач.

Она в смятении, но пытается это прятать. Татьяна Георгиевна сама не понимает, что происходит, черт возьми, и что со мной тут делали пять лет назад.

– Позвоните, – прошу я, оставляя свой номер. – Копии оставлю вам.

Пусть познакомится получше с документами.

Я выхожу из клиники первой и дышу на крыльце. После кабинета кружится голова, воздух свежий и проясняет голову. Смотрю в черное небо, усеянное звездами. Завтра будет хорошая погода…

– Вас подвезти? – врач вышла следом, на ходу поправляя пальто. Стопку документов она взяла с собой, завернув в пакет. Решила изучить дома, значит, серьезно подходит к вопросу.

– Спасибо, – обычно я не соглашаюсь, чтобы меня подвозили незнакомые люди, тем более, мы расстались не очень. Но тащиться на метро нет сил. – Здесь недалеко.

У Татьяны Георгиевны неплохой внедорожник красного цвета. Видно, что дела у клиники идут хорошо. Я сажусь на пассажирское сиденье. В салоне пахнет кожей и дорогими духами. Доктор плавно выруливает на дорогу.

– Хорошо, что вы пришли и все рассказали, – бормочет она, дожидаясь выезда на трассу, и наблюдая за потоком. – Мы с Борисом давние партнеры, еще учились вместе, но о вас я ничего не знала…

Неужели верит?

– Расскажите, как он предложил вам стать сурмамой?

– Просто позвонил. Сначала я отказалась, но он уговорил на встречу, я приехала в клинику, и они меня там убедили.

– Они?

– Он и Камиль. А вы не знаете… Они были друзьями?

– Не знаю. Но Новак был с ним знаком, это точно. Не знаю, насколько близко, – доктор поворачивает, и мы движемся в потоке вместе со всеми.

Воняет выхлопом, но почему-то появляется уютное ощущение в машине.

– Ваши родители имели отношение к медицине?

– Нет.

– У вас полная семья?

– Их давно нет, – вздыхаю я. – Близких родственников не осталось. Отца не было, мама умерла, когда я была подростком… Воспитала меня бабушка.

– Извините, – добавляет она. – Я пытаюсь понять, почему выбрали вас. А по какой причине вы сдавали яйцеклетки?

Я ежусь.

Сейчас думаю, что это была глупость. Но в молодости иначе смотришь на вещи. Сейчас я бы ни за что не пошла их сдавать.

– Мне на глаза попалась брошюрка, что клиника ищет доноров. Мне показалось, что это очень благородно, что ли, помочь кому-то стать матерью. Юношеский максимализм, наверное. Плюс за это платили. Я решила, почему нет… Обследовалась, меня включили в базу…

– Я еще эти документы подниму, – решает она.

Доктор ведет уверенно, я обращаю внимание на ее манеру – не лихачит, но чувствует себя на дороге, как рыба в воде. Чувствуется опыт и дороги не боится. Уверенная в себе женщина.

Скоро она паркуется у подъезда. По привычке бросаю взгляд на наши окна – пятый этаж. На кухне мягко горит свет.

– Изучу все детальнее, и перезвоню, – говорит она. – А что с ребенком, Эля? Вы сказали, были преждевременные роды.

Отвожу глаза с тяжелым вдохом.

– У нас серьезные неврологические проблемы. Но мы боремся.

Доктор кивает.

– Буду ждать звонка, – я выбираюсь из машины.

Красное авто уносится к дороге и сливается с потоком. Надеюсь, она поможет. Пока мы ехали я ощутила изменение в нашем разговоре: она склоняется принять мои условия. Вопрос, как к этому отнесется Мирослав. Ничего обнародовать и, как он выразился, трепать имя Камиля в прессе, я не собираюсь. Смолянская тоже далека от этих мыслей: лучше бы поглубже закопать мутную историю, доставшуюся от партнера и изъять у меня документы.

Поднимаюсь по лестнице, чувствуя нервозность. То ли вся эта история, всплывающая, как субмарина из глубины темных вод, после незначительной детали – встречи с Мирославом, так на меня повлияла… То ли это предчувствие.

А я их ненавижу. И не верю себе. Потому что перед смертью Камиля я ничего такого не ждала, и была уверена, что впереди только счастье…

Соня не спит, ждет меня.

У нас еще небольшое задание на вечер, затем душ и можно спать. А завтра тот же бег в колесе, что и сегодня.

Устало прощаюсь с Варей.

– Пора делать домашнее задание, – улыбаюсь я, и Соня насупливается.

Несмотря на множество проблем, она смышленая девочка. Ей очень трудно заниматься, хотя она старается изо всех сил. Уже давно это часть нашей повседневной рутины.

Вздохнув, она покорно садится к столу.

Я достаю задания, и мы приступаем. Через сорок минут делаю перерыв. Пока Соня вяло играет и отвлекается, я смотрю в темное окно. Безразлично от усталости. Каждый день я переживаю взлет надежд и падение в отчаяние, и у этих эмоций нет дна. Каждый день душевная смерть и возрождение. Если ад есть – это одна из его форм.

– Ма-ма? – Соня дергает за рукав.

Почти вся коммуникация с ней – рывки и жесты. Вырвать из нее хоть слово – настоящий подвиг.

– Что? – поворачиваюсь к дочери.

Она смотрит темными, серьезными глазами. Что-то пытается сказать, вымучивает несколько слогов и расстроенно замолкает. Сердце разрывается от боли. Если бы я смогла – я бы отдала свое здоровье, лишь бы она исцелилась, но это невозможно.

– Что, Соня? Попробуй сказать…

– Ма-ма… – новая попытка. – Хо-чу…

– Что ты хочешь? – сердце часто бьется.

Два слова подряд – очень хороший знак.

Третье не удается, и она пускается в рев.

– Тише, – прижимаю ее к себе, целую в макушку. – Все у тебя получится…

А сама одновременно верю, и не верю. Я так долго бьюсь вместе с врачами и специалистами. Перед новым курсом у меня была надежда, которая толкала вперед, невзирая ни на что, ради дочери. Найти деньги, прорваться к Мирославу… Лишь бы получить желаемое. Но когда долгожданный курс начался, то ли накопившаяся усталость дала о себе знать, то ли энтузиазм закончился. Или я просто устала сегодня. Уже несколько дней прошли… Знаю, ждать результатов слишком рано, кому, как не мне знать, какая это тяжелая и кропотливая работа. Но я снова в отчаянии.

Звонит телефон, со вздохом я беру трубку:

– Алло?

– Добрый день, это Мирослав. Мы можем обсудить подписание контракта?

Он мог не представляться, я и так узнала голос.

– Конечно… – растерянно вздыхаю я.

– Тогда жду вас завтра в офисе. Приглашу нотариуса, и все подпишем официально. Не опаздывайте, Эля.