Глава 8

Я захожу в дом и захлопываю за собой дверь, но не чувствую защиты. Да и как это возможно? Это его дом! Воздух застревает в легких, а сердце все еще бьется так быстро, что мне кажется, что его стук слышно даже здесь, в тишине.

Провожу рукой по локтю, словно пытаясь стереть ощущение его пальцев, но это бесполезно. Там до сих пор фантомное тепло от его жесткого прикосновения. Будто он все еще держит меня. Будто даже сейчас, когда его здесь нет, он продолжает говорить все эти грязные слова.

— Удобно ли будет перестелить белье в вашей спальне сейчас? — раздается голос домработницы.

Я слепо смотрю на нее, не сразу понимая, о чем она говорит.

— Потом, — бросаю резко и иду дальше.

Я сейчас не хочу никого видеть. И слышать. Я поднимаюсь по лестнице быстрее, чем нужно, будто боюсь, что кто-то меня остановит. Захожу в кабинет и тут же закрываю за собой дверь.

Наконец одна.

Но мне не становится легче.

Я начинаю ходить из угла в угол. По полу раздаются глухие шаги, но я слышу только голос, который звучит в голове. Там снова баритон Третьякова.

Что он делает?

Разыгрывает свою любимую карту — провокацию? Наслаждается тем, как легко может выбить “доктора”, который что-то говорил о своем профессионализме, из равновесия? Или он действительно все вспомнил?

Меня бросает в жар.

Если он вспомнил, то он не простит меня. Я ведь предала его… Ушла, стерев его память и подставив под пули. Даже Барковский получил несколько ранений из-за меня тогда.

Черт…

Мне нужно уехать. Срочно.

Но как? Притвориться больной? Сказать, что один из моих клиентов в нестабильном состоянии, и мне срочно нужно в город? Или соврать, что у меня внезапные личные проблемы, которые требуют немедленного решения?

Герман лишь усмехнется на все эти причины…

И пусть! Я должна хотя бы попытаться вырваться. Я не беру никаких вещей кроме телефона и снова спускаюсь на первый этаж. Выхожу из дома. Напряжение все еще стягивает грудь, словно железным обручем. Я даже не уверена, куда направляюсь. Просто подальше отсюда.

Взгляд падает на машину, припаркованную напротив лужайки. Черная, с тонированными окнами, будто созданная, чтобы скрывать плохие замыслы. Я ускоряю шаг, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее. Подхожу вплотную, заглядываю внутрь через стекло… и замираю.

Ключи.

Они лежат прямо на приборной панели.

Шанс.

Я хватаюсь за дверную ручку, дергаю на себя, и она открывается с легким щелчком.

В голове сразу загораются ступеньки простого плана. Сесть за руль. Завести двигатель. Исчезнуть.

Но едва я подаюсь вперед, резкий голос разрезает воздух, заставляя меня замереть.

— Алина, вы что-то потеряли?

Я медленно выпрямляюсь, сжимая ручку так, что белеют костяшки.

Охранник стоит в нескольких шагах, его силуэт кажется угрожающе массивным. Хотя на его лице нет враждебности, скорее непонимание, что происходит.

— Я могу помочь? — добавляет он, приближаясь.

У меня нет нормального ответа для него. Поэтому я молча сажусь в машину. Мои ладони становятся влажными, а дышу я слишком часто, но пытаюсь держать себя в руках. Я вставляю ключ в замок зажигания, но не успеваю повернуть. С другой стороны машины появляется еще один охранник.

Он подходит ближе.

Один шаг.

Еще один.

Я понимаю, что путь отрезан. Он становится прямо перед капотом и с вопросом смотрит на первого охранника, который уже стучит в мое окно.

— Оставьте ее, — раздается голос Барковского, когда мою грудь уже сдавливает паника.

Я резко оборачиваюсь, и вижу, как он идет быстрым шагом.

— Я сам разберусь.

Охранники молча отступают. Тогда Барковский открывает пассажирскую дверь и садится рядом. Я чувствую его взгляд, он сверлит меня, пронизывая насквозь.

— Какого черта ты творишь?

— Мне нужно уехать.

— Прямо сейчас?

— Да.

Я довожу дело до конца, двигатель вздрагивает и оживает. Машина трогается, и, что самое удивительное, Барковский не двигается, не пытается остановить меня.

Я на нервах неправильно выворачиваю руль и цепляю шинами гравийную дорожку. Барковский лишь тяжело выдыхает. Он как будто дает мне время, чтобы я успокоилась и сама пришла в себя. Наверное, я выгляжу совсем плачевно. Я и сама чувствую, что у меня то ли истерика, то ли больной кураж.

Еще я чувствую напряжение Барковского. Он раздражен и недоволен, но отдает сигнал охране, когда мы добираемся до шлагбаума. Он приказывает открыть его, а потом еще связывается по рации и говорит, что мы просто покатаемся по территории.

Рука с рацией опускается, и он поворачивается ко мне.

— Ты не уедешь, — бросает как приказ.

В груди все сжимается, и я резко поворачиваю голову к нему.

— Уеду.

— Даже если пересечешь границы поместья. Я все равно не дам тебе уехать.

— Да ты… — ярость вскипает внутри, я с силой давлю на газ. — Ты же сам хотел организовать побег!

— Организовать. — Он чеканит слово, будто объясняет его ребенку. — А не творить спонтанную дичь.

— Да пошел ты…

Дыхание сбивается, я чувствую, как бешено стучит сердце.

— Что случилось, Алина?

Я не отвечаю.

— Почему ты сорвалась? Третьяков что-то сказал тебе?

— Нет, просто встала не с той ноги!

Барковский чуть щурится.

— Ответь нормально, — нажимает он голосом.

— Он пугает меня. Вот что случилось! Я не могу больше находиться рядом с ним! Но самое ужасное…

Мой голос дрожит, и я вцепляюсь в руль еще сильнее.

— Самое ужасное, меня начинает к нему тянуть, — договариваю до конца.

Я чувствую, как Барковский поворачивает голову в мою сторону, его взгляд прожигает мне висок, но я не смотрю на него.

— Сворачивай, — внезапно говорит он.

— Зачем?

— В этом месте нет камер.

Я замечаю просвет между деревьями и резко выкручиваю руль, машина съезжает с дороги и останавливается под густыми ветвями.

Наступает тишина

Слышно только мое прерывистое тяжелое дыхание.

Я не даю себе перевести дух, и тянусь к Барковскому. Не думаю, не анализирую, просто делаю. Касаюсь его губ, и в ту же секунду сильные пальцы сжимаются на моих плечах. Удерживают и останавливают.

— Какого черта? — Барковский дышит тяжело, но не отталкивает меня.

Я смотрю ему в глаза. Там нет привычного спокойствия, нет холодной уверенности. Мне на самом деле удалось выбить его из равновесия.

— Ты же хотел всех убедить, что у нас роман, — бросаю с вызовом. — Так зачем изображать?

Он молчит, но я чувствую, как напрягаются его руки, как он сжимает челюсть.

— Если можно действительно это сделать.

— Алина… — его голос звучит глухо, в нем читается предупреждение, но я уже не могу остановиться.

— Что Алина? У тебя есть кто-нибудь? У меня нет, я совершенно свободна!

Я нажимаю на слово “свободна”, словно вбиваю это слово в свой мозг. Я никому не принадлежу, и Третьяков не имеет на меня никаких прав! Я могу делать, что хочу.

Я двигаюсь, переползаю через коробку передач и оказываюсь у него на коленях. Он хватает меня за запястья, его пальцы такие горячие, сильные, но он не сжимает больно. Не скидывает меня.

— Остановись.

Я игнорирую его просьбу и сковываю его лицо ладонями. Прижимаюсь ближе, заставляю смотреть только на меня.

— Давай просто сделаем это, — шепчу. — Я схожу с ума, Ба.

Я чувствую, как быстро стучит его сердце. А его дыхание становится сбивчивым.

— Я не хочу снова влюбляться в него, — голос срывается, я сжимаю пальцы на его скулах. — Я хочу перечеркнуть это. Не оставить себе ни шанса быть с ним.

Мои ладони скользят вниз, к его шее, груди…

— Он никогда не простит мне связь с тобой, — шепчу я и утыкаюсь лбом в его висок. — То, что я подставила его под пули и ушла, может простить. Накажет, но простит.

Я поднимаю голову и встречаю его взгляд, в котором сейчас кипит десяток эмоций.

— Но секс с тобой — никогда.

Барковский молчит. Только держит меня, не ослабляя хватки. Он не отстраняется. Даже наоборот — будто сам тянется ко мне, чуть размыкает губы, позволяя поцелую стать глубже. Я чувствую его дыхание, жаркое и сбитое, мои пальцы скользят вниз, ловят пряжку ремня. Но в тот же миг, как я хочу остановиться сама, он резко перехватывает мои запястья.

— Нет, — выдыхает он и встряхивает головой, будто отгоняя наваждение.

Резко убирает меня с себя, усаживает обратно на сиденье и выходит из машины. Дверь хлопает, а я остаюсь внутри, тяжело дыша и стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Через стекло вижу, как он отходит на несколько шагов, достает сигарету. Солнечные блики пляшут на его лице, когда он прикуривает и делает первую нервную затяжку.

Становится слишком жарко и душно. Или это мне только кажется? Мои ощущения неадекватны? Я открываю дверь и выхожу, потом присаживаюсь на капот.

— Вы с Третьяковым стоите друг друга, — вдруг говорит Барковский между затяжками. — Просто идеально подходите. Оба сумасшедшие.

Я лишь усмехаюсь, отворачиваясь, но он не останавливается.

— Ты злишься на него, говоришь, что боишься его. Что он манипулятор и жестокий диктатор. Но, знаешь, Алина… Ты тоже не цветочек.

Медленно поворачиваю голову, встречаясь с его взглядом.

— Ты умеешь использовать людей. И выживать в его мире, — продолжает он спокойно, но в голосе слышится что-то едкое. — Даже лучше меня. Просто признайся себе в этом.

Долгие секунды я просто смотрю на него, потом перевожу взгляд на свои ладони, которые подрагивают.

— Да, умею, — признаюсь глухо. — Может, от этого я и сбежала тогда? Я не хочу быть такой. А рядом с Германом "цветочек" не выживет.

Барковский криво усмехается, не спорит.

Я отталкиваюсь от капота и подхожу ближе. Встаю напротив него, так что чувствую его дыхание на своих щеках.

— В любом случае, все идет по твоему плану, — говорю. — Эту нашу поездку легко объяснить тем, что мы просто решили перепихнуться вне стен дома.

Барковский молча смотрит на меня несколько секунд, словно ждет, что меня снова коротнет и ему придется отбиваться. Хотя ему не привыкать. Он знает, как улаживать любые проблемы и сталкиваться с любыми людьми. Он давно работает на Третьякова и видел намного больше меня.

Меня же хватило всего на полтора года. Полтора года я была вместе с Германом, жила его жизнью и сама не заметила, как провалилась в его мир роскоши и жестокости с головой. Но жестокости становилось все больше и больше, как и оружия, вида крови, переживаний за жизнь Третьякова… я не выдержала этого ужаса. Поэтому ушла. А Барковский всегда оставался рядом с ним, он из той же породы мужиков, только меньше полагается на рефлексы и делает ставку на мозги.

— Тогда подождем минут пятнадцать и вернемся, — произносит Барковский.

Он опирается на машину рядом со мной, снова достает пачку сигарет и вытягивает одну для меня. Я недолго раздумываю, но все-таки принимаю презент. Он щелкает зажигалкой, прикрывает ладонью пламя от легкого ветра и подносит к моей сигарете. Я делаю затяжку, вдыхая в легкие густой дым, и чувствую, как напряжение медленно начинает спадать.

— Психанула, да? — спрашивает он.

Я молча киваю, выдыхая дым в сторону, а потом вдруг сама продолжаю:

— Я видела, как Третьяков трахает свою невесту.

Барковский резко выдыхает, а затем вдруг начинает смеяться. Глухо, с каким-то почти искренним весельем.

— И ты решила отплатить ему тем же?

Я кривлю губы, не находя в этом ничего смешного.

— Я не анализировала свое поведение, — отвечаю с издевкой. — Было не до того.

Он не смеется дальше. Вместо этого кладет ладонь мне на плечо и притягивает ближе. Я даже не сопротивляюсь, просто позволяю себе уткнуться лбом в его грудь, прикрыть глаза и выдохнуть.

— У психологов же это как-то называется? — негромко спрашивает он. — Когда они тоже обращаются за помощью. Ты мне рассказывала давно, но я забыл слово.

Я горько улыбаюсь, не отстраняясь.

— Супервизия.

Барковский чуть сильнее сжимает мое плечо.

— Ну вот, будем считать, что это была она.

— Там обычно не лезут мужику в брюки, — замечаю.

Он усмехается.

— Будем считать авторской методикой.

Я вдруг смеюсь. И на несколько секунд мне действительно становится легче.