Глава 9

Мы возвращаемся на территорию.

Барковский первым выходит из машины, хлопая дверью. Я выдыхаю, прежде чем последовать за ним. Мы пересекаем двор под молчаливые взгляды охранников. Они не говорят ни слова, но по их глазам все ясно. Я чувствую на себе заинтересованные мужские взгляды. И едва сдерживаемые ухмылки тоже читаю. Так и слышу, как в их квадратных головах крутится вопрос, что я такого умею, что Бабушка совсем позабыл свое правило не смешивать работу и секс.

Барковский поднимается по ступеням, я иду за ним, но вдруг чувствую, как он напрягается. Поднимаю голову и вижу на верхней площадке Третьякова. Его руки в карманах, спина напряженная, но главное — его взгляд. Тот ощущается как пронизывающий северный ветер.

— Что это было? — его баритон сохраняет ровную интонацию, но от этого не становится легче. — Почему ты увез ее за территорию?

Барковский медлит с ответом. Я чувствую, как он оценивает ситуацию, подбирает слова. Но я опережаю его. Спокойно подхожу ближе, беру его за ладонь и, не отрывая взгляда от Третьякова, говорю:

— Мне захотелось немного выдохнуть на свежем воздухе. Вне этих стен.

Глаза Третьякова медленно опускаются вниз. Туда, где я цепляюсь за широкую ладонь Барковского. Герман замечает, как мои пальцы чуть сжимаются. Меня несет и я прижимаюсь к Барковскому сильнее, как будто ищу защиты, а потом кладу вторую ладонь на его грудь. Под моими пальцами напрягаются его мышцы, дыхание становится чуть тяжелее.

Третьяков не двигается, но его взгляд становится острым как лезвие. В этом взгляде нет слов, только что-то нехорошее. Мне мерещится там злость. Ярость. И… ревность?

Я не знаю, сколько времени мы так стоим, но оно тянется мучительно долго. Наконец, Третьяков делает шаг вниз, сокращая между нами дистанцию. Он смотрит прямо на меня, и от его взгляда снова накатывает то странное, липкое чувство — смесь страха, напряжения и чего-то запретного.

— Мне нужна ваша помощь, доктор, — говорит он.

— Я не совсем доктор, — машинально поправляю я.

Третьяков не реагирует.

— Я отпустил медсестру. А мне нужно поменять повязку.

Он даже не ждет моего ответа. Просто разворачивается и уходит в дом, оставляя меня наедине с Барковским.

— Иди, — бросает тот. — Босс и так не в духе, ему явно не понравилось, что я увез тебя за ворота.

Я сжимаю губы. Идти за Третьяковым мне точно не хочется. Остаться с ним наедине — это последнее, что мне сейчас требуется. Но Барковский прав, если я откажусь, ему достанется. А он и так рискует ради меня.

Я выдыхаю и направляюсь внутрь.

В холле один из охранников кивает мне, показывая глазами наверх.

— Он ждет в спальне.

Спальня.

Еще лучше…

Почему именно там? Почему он не может сделать перевязку в кабинете, в гостиной, в любом другом месте? А если там будет Марианна?

Я поднимаюсь по лестнице, каждая стук шага по ступенькам отзывается в висках. Мои пальцы невольно сжимаются в кулаки.

Вот и нужная дверь.

Хозяйская спальня.

Я толкаю дверь и вхожу внутрь, ощущая, как сердце тяжело бьется в груди. Перед глазами оказывается просторная комната. Для дизайна выбрали темное дерево мебели, глубокие оттенки серого и синего, строгие детали. Здесь все говорит о статусе. Комната мужчины, который привык держать мир в своих руках.

Но взгляд мой сразу же цепляется за кровать. Огромную, идеально заправленную, с безупречно выглаженными простынями. Кровать, в которой он проводит ночи с другой.

Я чувствую, как неприятный холод сжимает грудь. Это не должно меня задевать. Не должно…

Сбоку открывается дверь, и Герман выходит из ванной. Без рубашки.

Кажется, он умывал лицо. Его черные волосы блестят от влаги, а капли воды медленно стекают по его мускулистой груди, обрисовывая каждую линию рельефного тела. Он мощный, крепкий, словно высеченный из камня. Сильные плечи, широкая грудь, натренированные мышцы пресса.

Я сглатываю, чувствуя, как мое собственное тело реагирует на него.

Но тут мой взгляд падает чуть ниже. На белую повязку, туго обмотанную вокруг его торса. Напоминание о том, что недавно он был ранен. И напоминание о том, для чего я здесь на самом деле.

— Закройте дверь, доктор, — произносит он низким голосом.

В горле пересыхает. Я заставляю себя оторвать взгляд от его тела и снова встретиться с его глазами. Третьяков изучает меня с легкой усмешкой, словно все это забавляет его.

Я молча тянусь к двери и закрываю ее, ощущая, как напряжение в комнате сгущается. Воздух становится густым и каждый дается тяжелее. Третьяков садится на кровать, широко расставляя ноги, и лениво откидывается назад, упираясь ладонями в простыни.

— Аптечка в нижнем ящике, — подсказывает он.

Я киваю, подхожу к комоду и открываю ящик. Руки чуть дрожат, но я заставляю себя не торопиться. Делаю глубокий вдох, хватаю аптечку и возвращаюсь к нему.

— Где Марианна? — спрашиваю ровным голосом.

— Она не помешает нам.

Странный ответ…

Я стискиваю зубы. Его слова должны были прозвучать нейтрально, но в них есть что-то… вызывающее. Как будто он намеренно подбрасывает дров в огонь.

Я присаживаюсь рядом и начинаю аккуратно снимать старую повязку. Материя прилипла к ране, и когда я отрываю ее, кожа под ней дергается. Третьяков не издает ни звука, только мышцы на его животе и плечах напрягаются, выдавая скрытую боль.

Я морщусь, глядя на рану. Глубокий след, края заживают, но все еще выглядят ужасно. Мне становится не по себе, я по-прежнему ощущаю его боль как свою.

Но еще сильнее я чувствую его взгляд. Он не отводит глаз, наблюдая за каждым моим движением, за каждым прикосновением.

Я стараюсь работать быстро, будто это обычный пациент. Но это не так. Это он. И это сложно. Сложно не замечать его тепло, его запах… сочетание мыла, сигарет и мужского одеколона, которое рождает в голове неправильные жаркие образы.

Меня шатает между крайностями. Я должна презирать его. Но мне хочется наклониться и облизать каждую линию его напряженных мышц. Хочется почувствовать, как его крепкая ладонь запутается в моих волосах, грубовато потянет к себе…

Так много эмоций, что мне становится тесно в собственной голове.

Я быстро заканчиваю, закрепляю повязку пластырем, и кивком показываю, что почти все. Но в тот момент, когда мои пальцы касаются его кожи в последний раз, он перехватывает меня за локоть. Третьяков легонько тянет к себе, но этого оказывается достаточно, чтобы наша близость стала неприличной..

Его колено между моих ног, его грудь напротив моего лица, а его дыхание касается моей кожи.

Я замираю. Сердце стучит так громко, что кажется, он может его услышать. А мои глаза, предатели! сами опускаются на его губы.

Случается пауза.

Напряженная, наполненная электричеством, и тяжелая, как затишье перед бурей.

— От вас пахнет мужчиной, доктор, — произносит он с хрипотцой.

Я молча тяну руку, пытаясь освободиться из его мертвого захвата. Третьяков не сразу разжимает пальцы, будто обдумывает, дать мне уйти или удержать. Но в итоге отпускает.

— Что у вас с Барковским? — следом спрашивает он. — Захотелось секса? Или просто ищете защиту?

— А что, мне нужно искать защиту?

— Вы — женщина. А женщины всегда ищут широкую спину, за которой можно спрятаться. Особенно, когда они попадают в непростую ситуацию.

Он смотрит прямо в меня. Находит точку, где по моей броне идет трещина. Он не просто смотрит, а прожигает насквозь, словно хочет разобрать на части, найти что-то, что я пытаюсь скрыть даже от себя самой.

— Непростая ситуация? — я переспрашиваю его. — Это теперь так называется?

— Я вас пугаю? — его голос становится тише, но от этого не звучит безопаснее.

— Немного.

— Чем?

— Вы сами прекрасно понимаете. Вы сделали многое, чтобы люди вас боялись. Вы явно профи в этом.

Третьяков молчит. Несколько долгих секунд. Потом опускает взгляд, проверяя повязку, не спеша проводит пальцами по пластырю, будто оценивая мою работу.

— Хорошо получилось, — коротко бросает он.

— Я бы сказала “обращайтесь”, но мне как раз хочется этого избежать.

— Почему вы пошли к Барковскому, а не ко мне?

Я моргаю, не сразу понимая, что он только что сказал.

— Я должна была пойти к вам… со страхом, причиной которого вы и являетесь?

Третьяков спокойно кивает.

— Разве это не логично? — Его голос ровный, даже ленивый. — Зачем нужен посредник, если можно решить проблему напрямую?

— Напрямую? Это как?

Он чуть щурится, опуская взгляд на мои губы. Я тут же смыкаю их, будто это может помочь.

— Можете быть при мне и чувствовать себя защищенной, — говорит он.

— При вас?

Он делает паузу. Совсем короткую, но напряжение от нее становится невыносимым. Потом наклоняет голову, чуть ближе, и бросает тихо:

— Подо мной.

Воздух будто выжигает мои легкие. Я не могу поверить своим ушам. Неужели он всерьез это сказал? Но его взгляд не оставляет сомнений. Как и низкая вибрация в голосе. Он уже представляет это. Представляет нас прямо сейчас.

К горлу подкатывает горячий ком.

— А как же ваша невеста?

— Это не ваша проблема, — отзывается он, даже не задумываясь.

Но я так не думаю.

Конечно, можно сделать вид, что мне плевать, но я прекрасно понимаю, какой враг появится у меня в лице Марианны. Она взбесится так, что стены этого дома задрожат. В моей комнате так точно, она не успокоится, пока не придумает, как отомстить мне. Но… Другая моя часть чувствует прилив злорадства.

А что, если?

После всего, что она наговорила мне? После ее самодовольных усмешек, колкостей и презрения в мой адрес? Она же хотела отчеты? Я могла бы их печатать прямо в этой спальне. На простынях, где она спит с Третьяковым.

Я сглатываю. Нет, я еще окончательно не выжила из ума.

— Лучше скажите, что мне ничего не угрожает, — произношу на выдохе.

— Вам ничего не угрожает.

— Но вы все равно хотите трахнуть меня?

— Есть такая мысль, — он смотрит мне прямо в глаза, а его голос опускается до низкого, тягучего шепота. — Вы что-то разбудили во мне… темное, грязное. Я думаю о вас, и эти картинки вам бы не понравились.

Горло пересыхает, я не двигаюсь.

— Я люблю жесткий секс, но не настолько. В моей голове я наказываю вас, трахаю так, что вы умоляете остановиться. Это почти насилие… и это странно. Я не такой мужчина.

— Вот теперь я точно вас боюсь, Герман.

— Вы же специалист. Вы должны знать, что с этим делать. Мой вариант вы уже услышали.

— Вы правда думаете, что вам это поможет?

Его усмешка становится шире, а взгляд опускается ниже — на мои губы, шею, еще ниже.

— Мне точно станет легче, если ваш рот окажется на уровне моей ширинки.

Я смотрю на него, пытаясь понять, на что он рассчитывает. Что это? Проверка? Или искреннее желание поставить меня на колени, чтобы ощутить власть? У него вообще есть план или он действует на импульсе?

— Вам нравится видеть, как женщины ломаются? — спрашиваю, наклоняя голову.

Он не сразу отвечает. В его глазах мелькает что-то темное, но не похоть, нет. Что-то глубже.

— Нет, — произносит он медленно, будто взвешивает каждое слово. — Мне это отвратительно.

Тогда зачем он говорит все это?

— Но вы хотите сломать меня.

Я не спрашиваю, я утверждаю.

Герман молчит, изучая меня. И тут я понимаю. Он не помнит, почему ненавидит меня. Но ненависть есть. Она глубоко въелась в его сознание, стала инстинктом. Ему хочется наказать меня. Но бить женщину он не станет — это ниже его. А вот трахнуть жестко, без жалости…

Я вздрагиваю. Мы стоим на краю чего-то страшного.

— Вы не знаете, что со мной делать, да? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

Я чувствую, что он сам не понимает до конца, почему его так изводит рядом со мной. Из-за стертых воспоминаний эмоции остались, а причин нет. Он будто идет вслепую, и это делает его опасным.

Если он потеряет контроль…

Если сны и фантазии станут навязчивыми, он может просто-напросто начать действовать так, как требуют инстинкты. И тогда он возьмет свое силой… Третьяков вообще привык ломать, уничтожать, крушить, он крутится в жестоком мужском мире и знает, как закатывать под свои подошвы самых опасных соперников…

Я отступаю на шаг, но он замечает это движение. Щурится, чуть наклоняет голову, будто хищник, который понял, что добыча осознала его намерения.

— Значит боитесь меня? — в его голосе звучит что-то, чего я не могу разгадать.

Я сглатываю.

— Теперь — да.

Он усмехается, но в этом нет веселья. Только ледяная удовлетворенность.