Глава 10

В дверь стучат.

Я вздрагиваю, но Герман даже не двигается, лишь хмурится и поворачивает голову к двери.

— Кто? — спрашивает он голосом босса.

— Срочное дело, — раздается из-за двери.

Герман бросает на меня быстрый взгляд, в котором я не могу разобрать эмоций, а затем резко кивает.

— Входи.

Дверь открывается, и в комнату заходит охранник — высокий, крепкий, с напряженным лицом. Он держится ровно, но я замечаю, как его пальцы крепче обычного сжимают рацию.

— Пришли новые данные насчет утечки информации, — четко докладывает он, не обращая на меня никакого внимания. — Есть угроза. Нужно срочно уезжать.

Герман замирает лишь на мгновение, затем решительно встает.

— Где Барковский? — коротко бросает он. — Вызови его!

А потом делает то, что заставляет меня буквально задержать дыхание. Он хватает меня за запястье и утягивает за собой, не давая и шанса остаться позади.

— Герман, куда… — я едва успеваю переставлять ноги, чтобы не споткнуться, но он даже не оборачивается.

Мы выходим в коридор, и сразу же сталкиваемся с Марианной.

Черт…

Я вижу, как она замирает, а затем в ее глазах вспыхивает ярость. Чистая, без примесей, та самая, которая может выжечь все живое.

— Что… что она… — ее голос дрожит из-за эмоций, а взгляд мечется между мной и Германом.

Я ощущаю, как пальцы Германа сильнее сжимают мое запястье. Он проходит мимо нее, не говоря ни слова, даже не бросая в ее сторону взгляда. Словно вообще не понимает, кто стоит перед ним и почему отнимает драгоценное время. Он утягивает меня за собой, и это выглядит так, будто только это его и волнует. Ему нужно довести меня до безопасного места, а все остальное лишь декорации. Я едва успеваю переставлять ноги, но даже у меня не хватает духа на протесты. Я знаю вот это состояние Третьякова, тут даже дышать лучше через раз.

В доме уже царит суета. Охранники переговариваются по рациям, кто-то спешно перекладывает бумаги в кейсы, слышен звук работающих моторов. Я улавливаю, как в этом упорядоченном хаосе хлопает дверь. Секунда и к нам выходит Барковский. У него спокойное, сосредоточенное лицо, но я вижу, что он тоже напряжен. И он быстро проверяет мое состояние, буквально как врач скользит по моему телу внимательным взглядом и хмурится так, что можно подумать, что меня тащат в реанимацию.

Ему явно все это не нравится. Не только новая угроза, но и то, что я перешла к столь тесному контакту с его боссом. Будь он эмоциональнее, он бы даже закатил глаза. Мол, я же говорил! Знал, что этим и закончится!

— Угроза подтверждена, — говорит он, переводя взгляд на Германа. — Нужно менять место. Быстро. Маршрут готов.

Герман кивает и продолжает уверенно вести меня вперед.

Мы выходим на улицу. Воздух пахнет бензином и чем-то из того, что чувствуешь на другом уровне. Это смесь ночной прохлады и надвигающейся тревоги. Я вижу, что три черных внедорожника уже ждут у входа. Моторы ровно урчат, готовые к старту.

Третьяков проходит к первой машине и распахивает дверь, явно намереваясь посадить меня внутрь.

И тут сзади раздается истеричный крик.

— Герман! Ты никого не забыл?!

Я замираю, удары сердца глухо отдаются в ушах. Я оборачиваюсь и вижу, что Марианна стоит на крыльце. Ее руки сжаты в кулаки, грудь быстро вздымается, в голосе слышится отчаяние. Но самое страшное — я вижу, как Герман напрягается. Как на его лице появляется осознание. Он действительно в момент опасности стал воспринимать Марианну как помеху, даже не обратил на нее внимание в коридоре, зато вцепился в меня мертвой хваткой.

И кажется, в этот момент он сам осознает произошедшее. В его глазах сверкают предвестники бури.

— Ты поедешь с Барковским, — Он поворачивается к своей невесте и бросает ей холодным и не терпящим возражений голосом.

Марианна застывает, словно не верит своим ушам. Ее губы приоткрываются, но слова застревают в горле. Она сглатывает все слова, только в ее глазах по-прежнему пылает ненависть, направленная прямо на меня. Я не выдерживаю ее взгляда и ныряю в машину. Дверца хлопает, отсекая меня от ее злости и всех возможных последствий хотя бы на некоторое время

Мне без того душно, тесно и страшно.

Я не хочу сейчас оставаться наедине с Третьяковым. Я и так прошлась по тонкому льду, а сейчас… сейчас можно погрузиться с головой прямиком в ледяной океан. До меня доносится короткий приказ Германа — “Поехали”, после чего он садится рядом.

Я не успеваю отдышаться, как чувствую его прикосновение. Его ладонь ловит мои пальцы, обхватывает их жестко, цепко.

— Что со мной происходит? — в его голосе звучат злость и требование. — Почему так?

Я напрягаюсь, пытаюсь высвободить руку, но он сжимает крепче. Я чувствую, что на моей коже останутся ссадины, но не реагирую. Терплю из последних сил и делаю вид, что не понимаю его и отворачиваюсь к окну.

— Ты знаешь! — Герман вспыхивает, его гнев прокатывается по воздуху, как разряд статического электричества. — Я вижу!

Он резко притягивает меня к себе, и я падаю на его грудь. Воздух выходит из моих легких с тихим нервным звуком. Следом он чуть отодвигает меня, но тут же рывком затаскивает на себя, как тряпичную безвольную куклу.

— Говори, — приказывает он.

Я молчу.

— Или я отдам тебя своим парням.

Внутри что-то холодеет. Я качаю головой.

— Нет, вы не сможете.

Он прищуривается, уголки его рельефных губ дрожат в кривой усмешке.

— Откуда ты знаешь, какой я? Сама сказала, что боишься меня. И правильно делаешь. Я умею делать страшные вещи.

Я чувствую, как воздух в салоне сгущается. Волны напряжения пульсируют между нами, накрывают, захватывают, лишают способности мыслить. Сердце барабанит где-то в горле. Он изучает меня, и в его взгляде мелькает что-то чужое, незнакомое, но в следующее мгновение до боли родное. Я ведь знаю его. Знаю, кем он был. Но сейчас передо мной мужчина, которого раздирает миллион эмоций. Он сам не понимает, что с ним творится и почему он не может контролировать это.

Да, теперь я уверена, что он не играет со мной и действительно не может вспомнить меня. Я поставила надежную защиту, но не настолько, чтобы из прошлого не проникло даже эхо.

Оно гудит в его голове.

И сводит с ума.

— Так и будешь молчать? — произносит он с угрозой.

Я чувствую, как что-то щелкает в воздухе. Его нервы или его терпение, или это ломается его убеждение, что женщин нельзя трогать… Он медленно кивает, наблюдая за мной, а его глаза затягивает черным густым туманом. Он опускает ладонь и расстегивает свою ширинку.

Я не смотрю вниз, но знаю, что он делает. По спине пробегает дрожь. Я чувствую, что балансирую на грани пропасти, иду по лезвию. Одно неверное движение — и я полечу вниз. В его ярость. В его желание. В его опасность.

Я не отвожу взгляда, погружаясь в вязкую пропасть в его зрачках, и тоже опускаю руку. Медленно, почти неосознанно, потому что моя решимость продолжает спорить с осторожностью, я накрываю его член ладонью. Кончиками пальцев касаюсь горячей, пульсирующей плоти. Герман замирает. Его грудь тяжело вздымается, а ритм его дыхания моментально рвется к черту.

С его губ слетает рык, а мне становится так жарко, что я непроизвольно облизываю губы.

И это бьет по нему. Обжигает и проходит заточенным лезвием по всем инстинктам. Он едва сдерживается, но я вдруг вижу все грязные образы, которые он видел со мной в своей голове. Я чувствую их кожей. Они пачкают меня, заставляют бояться человека, за которого в прошлом я могла отдать жизнь.

Между нами что-то происходит.

Прямо в этот момент…

Я продолжаю, медленно, осторожно… Но потом выбираю правильный ритм. Тот, который он любит, тот, который заставляет его пальцы сильнее сжиматься на моих бедрах. Он осознает это? Он понимает, что я знаю, как ему нужно? В его глазах мелькает что-то горячее, знакомое, почти забытое вожделение, вспыхнувшее сквозь дым его ярости. Герман резко подается вперед, накрывает ладонью мою шею и ждет, что я повинуюсь и закончу дело ртом. Но я не даюсь, огрызаюсь с рыком и замедляюсь на несколько мгновений, ломая его кайф. Он сдается. Отпускает меня и соглашается на то, что есть.

Только рука, только этот ритм. Только мой контроль.

Этого оказывается достаточно. Этого даже так много, что я на несколько секунд чувствую, что он полностью в моей власти. Мы меняемся ролями на короткий период и я забираю себе весь контроль. Я ласкаю его и подвожу к наслаждению, по которому он истосковался. Третьяков морщится, хочет прикрыть глаза, но не может разорвать со мной зрительного контакта. Словно тогда все разрушится.

Вскоре его дыхание срывается, пальцы судорожно впиваются в мою кожу и я чувствую, как все его крепкое тренированное тело напрягается в ожидании освобождения. И я даю ему это. Провожу ладонью жестче и быстрее, направляю к пределу… Герман изливается на мои пальцы, а его голова падает назад, губы приоткрываются в беззвучном стоне.

Я выдерживаю паузу, позволяю ему прийти в себя. Затем медленно отстраняюсь, выпрямляюсь и приглаживаю свою одежду.

— Будем считать, что вы воплотили свою грязную фантазию в жизнь. Теперь вас должно отпустить.

Герман не говорит ни слова. Просто молча застегивает ширинку, не глядя на меня. Как будто ничего не произошло.

Я опускаю ладонь, незаметно стираю следы его разрядки о ткань юбки. В висках стучит кровь. Я могла бы чувствовать унижение. Должна бы. Но вместо этого в груди расползается что-то совершенно иное. Что-то, что я пыталась похоронить в себе все эти годы.

Пусть Герман меня еще не вспомнил. Но я вспомнила. В малейших деталях. Я помню, как вести эту опасную игру. Помню, как разжигать в нем желание и управлять его эмоциями. Помню, как доводить его до грани, а потом самой же ускользать, оставляя его с этим огнем внутри. Помню, как использовать его дикую силу, как быть ему под стать…

И самое страшное — часть меня получает от этого удовольствие. Та, которую я хотела забыть. Та, что обожает адреналин, опасность, власть и сильных мужчин, способных подчинять и разрушать.

Я давно запретила себе быть такой.

Запретила.

Но сейчас воронка с каждым витком закручивается все стремительнее и меня тянет назад с ужасной силой.

Я немного опускаю стекло и вдыхаю прохладный воздух. Я так и смотрю строго в свое окно, пока мы не приезжаем в новое безопасное место. Это частный дом, спрятанный за высоким забором. Я вижу просторное строение из темного камня и стекла, которому архитектор подарил панорамные окна с закрытыми тяжелыми шторами. Внутри горит приглушенный свет, а вокруг чувствуется запах древесины, словно стройка только-только закончилась.

Здесь тихо, глухо, как в убежище. Или ловушке.

Охранник открывает мою дверь и я выхожу на улицу. Следом подъезжает машина Барковского. Из нее появляется Марианна. Я вижу, как она осматривается, ее плечи то и дело дергаются, словно она не может справиться с эмоциями. Она настолько шокирована, что даже не открывает рта. Не бросается к Герману, не устраивает сцен.

Я смотрю на нее и думаю о том, что малышка едва понимает, куда попала на самом деле. Повелась на большие деньги и сумасшедшую харизму Третьякова, но понятия не имеет, как жить с такими мужчинами. Как с ними себя вести. В глубине души она боится его, даже если сама себе не признается. Слабая глупышка. Только и умеет, что выбирать дорогие наряды и улучшать свою внешность.

К Герману подходит охранник. Он что-то докладывает, и тот едва заметно кивает.

— Отведите ее в мою комнату, — после произносит Третьяков спокойно и четко.

Он говорит обо мне.

На мои губы едва не наползает обреченная усмешка, но я не показываю вида. Выпрямляю спину и жду, когда охранник откроет дверь.

Я вхожу в дом, и почти сразу вокруг начинает располагаться охрана. Мужчины с оружием стоят у входа, проходят по коридорам, переговариваются короткими, отрывистыми фразами. Я вижу, как поблескивают металлические детали огнестрелов.

Ну вот, все и вернулось.

Я снова в этой точке. И чувствую себя так же.

Плечи сами собой расправляются, походка становится уверенной. Внутри, в глубине души, что-то откликается, как старый инстинкт. Я вспоминаю, кем была здесь раньше. Любимой женщиной Третьякова. Он скрывал меня, берег, но все знали, что у него есть Она.

Я могла говорить с Барковским, только он знал мое имя и знал, как я выгляжу, и просить его о чем угодно. Любую вещь, любую блажь. Очень редко, но я бывала на встречах Третьякова, хоть и скрывала лицо. Я чувствовала, как ко мне относятся — со страхом, с благоговением. Охранники побаивались меня, потому что одно мое слово могло стать для них началом больших неприятностей.

Я поворачиваю голову и вижу, как Барковский проходит через комнату. Он направляется к одному из охранников, коротко кивает и отправляет того проверить систему безопасности. Я наблюдаю за Бабушкой, вспоминая, как часто он выполнял мои просьбы. И благодарю небеса, что он отказал мне в машине и не дал случиться сумасшествию между нашими телами. Если бы я тогда на эмоциях переспала с ним, сейчас бы это сильно усложнило ситуацию. Сделало бы ее безвыходной даже.

Ко мне подходит другой охранник, высокий, с резкими чертами лица.

— Вам надо подняться, — говорит он.

Я качаю головой.

— Я останусь здесь, — я указываю на диван.

Он смотрит на меня строго и уже тянет ладонь к моему локтю, но я резко разворачиваюсь.

— Не смей, — бросаю как приказ. — Лапать будешь девчонок в клубе. Ко мне нельзя прикасаться.

В глазах охранника видно, что его мыслительный аппарат не рассчитан на такие сложные задачи. Ему дали четкий приказ, но он видит мою решительность и помнит, что я вышла из машины босса, в которую меня посадили вместо законной невесты.

Да, охранники всегда опасаются девушек, которые задерживаются в постели босса. Это записано в их профессиональную библию. Никогда не связывайся с бабой своего босса. Никогда!

— Лучше принеси мне кофе, — бросаю ему, чтобы сломать его мозг окончательно и иду к дивану.

Я падаю в него и замечаю, что кто-то бросил пачку сигарет с зажигалкой на столик неподалеку. Я выдергиваю сигарету и без лишних раздумий закуриваю. Я не курила два года. Впрочем, я не касалась члена Третьякова тоже два года. И не слышала, как снимается оружие с затвора столько же.

Там вообще очень большой список без чего я обходилась все это время.

И весь этот список именно сейчас превращается в пепел.

Как и мое обещание самой себе, что я заживу другой жизнью, обычной, пресной, но зато такой простой и безопасной.